Но у Рересби я спросить уже ничего не мог, просто не мог, и все. После того нашего резкого и неутешительного (для него) телефонного разговора он больше не подавал признаков жизни, не снизошел даже до того, чтобы устроить мне встряску, пристыдить, припугнуть или разбередить старую рану, а сам я не решался соваться к нему с вопросами, на которые он все равно не даст ответов. Отныне он, судя по всему, испытывал ко мне бесконечное презрение и ничего не желал обо мне знать. Так прошли август, сентябрь и половина октября, но Тупра своих угроз так и не исполнил. Я не понимал, чего он ждет, потому что мой бывший шеф никогда не бросал слов на ветер. В любом случае я был этому рад и даже заподозрил, что он затеял своего рода игру, тонкую и давным-давно известную, которая тем не менее меня изматывала: устроил мне пытку ожиданием. Единственное противоядие против такой медленно действующей отравы – взять и перестать чего‐то ждать, словно с этим делом бесповоротно покончено. Но мне такой способ не был доступен. То есть в данном случае я не мог его применить. Поэтому каждый день со страхом смотрел на первую полосу “Эсперадо” и с не меньшим страхом ждал звонка от Командора.
В ноябре уволилась из посольства Патриция Перес Нуикс. Но мы с ней и так почти не виделись. Она меня избегала, держалась холодно и даже заносчиво, и под конец я уже не вспоминал, что когда‐то мы с ней время от времени устраивали свидания у нее дома. Она была молодой, энергичной и четко выполняла приказы. Думаю, ей было невыносимо сознавать, что образ заслуженного ветерана, которым она восхищалась, то есть мой образ, был в ее глазах сброшен с пьедестала, а может, Тупра заразил Пат своим презрением ко мне после проваленного задания. Она, видимо, перебралась в Лондон, чтобы работать вместе с ним в его новом проекте, задуманном несколько лет назад, в котором не было места таким, как я (еще до Руана). За два-три дня до отъезда Пат я прямо спросил ее об этом, столкнувшись с ней в коридоре:
– Тебя направляют в Лондон? В здание без вывески?
Она сразу поняла, что я имею в виду.
– Вот уже несколько месяцев, как такие дела перестали тебя касаться, Том, – очень сухо ответила она и двинулась дальше, бросив в мою сторону косой взгляд.
Я понял, что таков был приказ Тупры и что я опять, и на сей раз окончательно, оказался снаружи. Окончательно – но с позиций сегодняшнего дня, конечно.
В Ольстере еще случались какие‐то стычки, однако крупные столкновения прекратились – или были отложены. В Испании они будут продолжаться еще много лет, и всего два месяца спустя произойдет очередное убийство: 11 декабря в баре Ируна выстрелом в голову убьют очередного члена муниципального совета от Народной партии, а 9 января 1998 года в Сараусе – другого члена той же партии, бомбу подложат под его автомобиль. Но и в этих терактах я не видел руки Мэдди О’Ди, поскольку никаких оснований для выводов о ее к ним причастности не было. Так, во всяком случае, казалось мне, хотя и непонятно почему.
Следующий жестокий теракт случился 30 января в Севилье. Целью опять стал член городского совета. Я запомнил его имя – Альберто Хименес Бесерриль. Ему стреляли в спину, вечером, когда он вместе со своей женой Ассенсьон возвращался из ресторана. Ей тоже выстрелили в спину, ни он, ни она не ждали нападения. Они шли пешком. Их имена мне запомнились именно потому, что погибла еще и женщина.
ЭТА не прекратила своих атак, нет, не прекратила. На нее ничего не действовало – да и вряд ли что‐то могло подействовать. Правильным решениям подражают редко – например такому, как Белфастское соглашение, подписанное 10 апреля, а ведь оно вроде бы положило конец противостоянию, в результате которого погибло с обеих сторон более трех тысяч человек.
Шестого мая 1998 года в Памплоне расстреляли сидевшего в своем автомобиле члена городского совета от Союза народа Наварры, и всего два дня спустя (словно желая наверстать упущенное) в Витории застрелили отставного подпоручика гражданской гвардии. В Рентерии 25 июня убили еще кого‐то. Всех вспомнить просто невозможно, жертв оказалось слишком много. Хотя значительно меньше, чем в восьмидесятые, когда за календарный год, случалось, погибало до девяноста человек.
Как и все испанцы, я возмущался терактами, которые ЭТА устраивала после восстановления демократии и объявления амнистии членам организации, и считал, что они никогда не прекратятся. Но личные обстоятельства неизбежно влияют на оценку событий, смягчая или усугубляя наши выводы. Я не верил, что Инес Марсан так или иначе могла участвовать в убийствах, совершенных после моего отъезда из Руана, и утешал себя тем – слово “утешать” не слишком здесь подходит, но мысль моя, надеюсь, понятна, – что ни одного из них я бы не предотвратил, если бы удержал ее голову под водой столько минут, сколько было нужно, – три, четыре или для надежности даже пять. Убийцы все равно расправились бы со своими жертвами в Басаури, Бильбао, Ируне, Сараусе, Севилье, Памплоне, Витории и Рентерии. Как бы я ни поступил тогда, эти люди все равно бы погибли.
