– Мне придется скоро отсюда уехать. Возникли семейные проблемы, и следующий учебный год я проведу в Мадриде. Знаешь, я надеялся, что мы тогда расстались ненадолго, и ждал от тебя звонка, а самому мне не хотелось навязываться. Но теперь было бы неплохо попрощаться, хотя я собираюсь иногда приезжать сюда на выходные. Уже привык к этому городу. И к тебе тоже.
Ее голос звучал так же спокойно и искренне, как наутро после несостоявшегося убийства:
– Поверь, мне очень жаль. Но я действительно весь месяц была страшно занята, работала как проклятая. Ни одного свободного вечера после нашей последней встречи. Я просто мечтала о сентябре, а он уже вот-вот наступит, и сразу все снова успокоится. Но как жаль, как жаль… Когда ты уезжаешь?
– Двадцать восьмого, если ничего не изменится.
– Так скоро? Почему ты ничего не сказал мне раньше?
– Проблемы возникли только что. Еще в субботу я не знал, что придется срываться с места.
Я не думал, что Инес станет это обсуждать с директором школы или с Марией Вианой, которым было уже давно известно о моем отъезде.
– Что‐то действительно серьезное?
– Надеюсь, что нет. Но моим родителям уже немало лет, надо позаботиться о них и быть рядом.
Вот так‐то. Оказалось, у Мигеля Центуриона все еще есть родители – я придумал их по ходу нашего разговора.
– Мне искренне жаль, Мигель. Правда жаль, я ведь тоже к тебе привыкла. – Я воспринял ее слова как вежливый ответ на мой комплимент. – Надо отыскать окошко, пока ты еще здесь. Я что‐нибудь придумаю и тебе позвоню. Двадцать восьмого, говоришь?
Разговор выглядел вполне естественно. Пожалуй, даже слишком естественно, особенно если учесть, что дни шли, а Инес мне так и не позвонила – не сказала ни да, ни нет. А я не хотел настаивать, мало того, по‐прежнему не испытывал желания встречаться с ней, для меня было удобнее не видеть Инес и ее не слишком приятного лица, которое недавно я чуть не превратил в застывшую маску – на веки вечные. Даже если она этого не знала, мучительно встретиться с тем, кого ты пытался убить. Доведи я дело до конца, ни о какой встрече речь, естественно, не шла бы. Но я сплоховал, пошел на попятный. И нельзя было скидывать со счета – а я скидывал, – что мысленно я это убийство совершил.
Я вернулся в свою квартиру, или в свою мансарду, на улице Лепанто, расположенную в двух шагах от улицы Павиа и от Берты Ислы, моей юношеской любви, неувядаемой юношеской любви. Первое сентября пришлось на понедельник, в этот день, как и было условлено, я вернулся на работу в посольство, которое с незапамятных времен относилось к любым моим отлучкам с невероятным снисхождением. Именно такие преимущества давало пребывание внутри – на протяжении десятилетий и вполне официальное, в отличие от моего нынешнего руанского задания.
И хотя я поручил Командору немедленно извещать меня о любых переменах или примечательных событиях, особенно если они касались трех названных ему женщин (он получил от меня приличную сумму, вполне достаточную, чтобы поставлять информацию еще целый год), все равно утром перед работой я непременно шел к Пуэрта-дель-Соль и покупал в киосках с богатым выбором прессы не только “Эсперадо”, но и какую‐нибудь более мелкую руанскую газету (если она попадала в столицу). Английская, шотландская и ирландская пресса обязательно ждала меня в моем кабинете, и первый час я посвящал быстрому, но внимательному ее просмотру.
Весьма скоро ЭТА снова взялась за оружие. Пятого сентября боевики подложили бомбу под автомобиль полицейского в городе Басаури, он погиб. Месяц спустя, 13 октября, два террориста расстреляли баскского полицейского
