– Никаких точных данных пока нет, Том. Еще слишком рано, за спиной ПИРА может скрываться куча всякого народа – и здесь, в Ирландии, и в Америке. Единственное, что могу тебе сказать: эта история очень похожа на дело рук Мэдди О’Ди. Ты так мне и не поверил, но она настоящая фанатичка, а такие ни за что не согласятся, чтобы тридцать лет борьбы пошли прахом из‐за какого‐то соглашения между достойными презрения политиками и достойными презрения раскаявшимися боевиками. Если ты хочешь знать мое личное мнение, то я в ее участии уверен.
– А каким образом Инес могла в этом участвовать? Разве известно, где она теперь находится?
– Не говори ерунды, она может находиться где угодно, – ответил Тупра, и я почувствовал, что он теряет терпение. – Каким образом могла участвовать? Да самым обычным: сбор средств, вербовка… Все это сегодня делается из любого уголка земли.
К сожалению, я не мог не считаться с мнением Тупры, он слишком часто оказывался прав. Он умел знать и поэтому знал, к его счастью или несчастью. Слова “Я в ее участии уверен” меня полностью убедили. Но я рискнул поднажать еще немного, воспользовавшись тем, что разговор опять велся нормальным тоном. Других возможностей у меня не будет, в ближайшее время точно не будет.
– А известно, кому она продала ресторан? В Руане об этом по‐прежнему ничего не известно, как мне сказали. Ресторан так и не открылся.
– Нет. Все проделано очень ловко. Фирме-посреднице по договору запрещено сообщать имя покупателя. Инес могла продать заведение даже самой себе. А фирма эта из числа тех непрозрачных, которые поддерживаются международным законом. – Он внезапно умолк, как будто решил, что и так наговорил лишнего. – И больше я не хочу попусту тратить на тебя время, Том. – Он повесил трубку.
Да, его последней фразы хватило, чтобы окончательно записать меня в члены клуба, куда входили легкомысленный Алан Торндайк и глубокомысленный Рек-Маллечевен, в члены клуба ленивых и беспечных, которые наивно полагают, что им непременно представится еще один шанс. Торндайк не сразу сообразил, кто у него на мушке, а Рек не мог представить себе масштаба грядущих бедствий. Инес Марсан – не Гитлер, второго такого быть просто не может, хотя, кто знает, сегодня, пожалуй, уже появляются претенденты на схожую роль. Но не это было главной причиной моей тревоги. Хотя слово “тревога” слишком мягкое и слишком щадящее, знаю, но в то же время оно вполне передает все то, что творилось у меня в душе.
После нашего телефонного разговора я подумал, что, возможно, никто не погиб бы в Оме, если бы я тогда решительнее дернул Инес Марсан за голые ноги. В убийстве нет ничего такого уж исключительного, трудного или неправосудного, если знать, кого убиваешь и какие преступления этот человек уже совершил или готовится совершить, сколько бед ты этим убийством предотвратишь, сколько невинных жертв спасешь в обмен всего на один выстрел, или на три удара ножом, или на одно утопление; для убийства хватит нескольких секунд – и готово, сделано, можно жить дальше, почти всегда можно жить дальше, и жизнь получается порой долгой, ведь ничто никогда полностью не останавливается. Об этом уже сказал Дюма, вернее, заставил сказать одного из своих героев. Правда, это было в XVII веке, когда к убийству относились не так серьезно, как сейчас, или, по крайне мере, убийства совершались гораздо чаще.
Что помешало мне удержать голову Инес под водой на пару минут дольше? Ведь первый шаг я уже сделал, самый трудный шаг. Моей бедой было не то, что я не смог предугадать будущие события, на это мало кто способен. И не то, что я слишком медлил. Хотя в глубине души был уверен в ее вине, как и Тупра. Просто в эту глубину я не желал заглядывать, а еще – не хотел убивать. Убийство стало для меня поступком немыслимым, тяжким и несправедливым – наверное, в силу моего воспитания. Я просто не был на него способен.
Остаток дня и бессонную ночь я провел в мрачных раздумьях. Как и всю следующую неделю, пока мы оставались в Кантабрии. Я старался по мере сил скрывать свое состояние, но у меня это плохо получалось. Каждое утро я по‐прежнему шел на море, отпускал банальные комментарии в адрес пляжников, мы обедали в каких‐нибудь приятных местах, и Берта устраивала себе сиесту, а я не мог заснуть, хотя притворялся спящим. Вечером мы гуляли, слушали звон колоколов из ближнего монастыря, потом ужинали в гостинице – я предпочитал, чтобы ужин нам подавали в номер, весьма скромный ужин: хамон серрано, копченый лосось, сырную тарелку – я мог проглотить только что‐то легкое или то, что казалось легким.
Но Берта всегда отличалась проницательностью, к тому же много лет наблюдала за мной, правда с огромными перерывами, да, с огромными перерывами. Она сразу заметила, что я не в себе, наверняка заметила, а у меня в голове постоянно звучало примерно то же самое, что говорил Ричарду призрак Кларенса:
