– Нет, это ни к чему. Я буду не очень далеко отсюда и смогу время от времени приезжать. Зачем придавать особое значение моему отсутствию, которого они наверняка и не заметят. Они ведь и в Мадриде видят меня не каждый день.
– Как и я. Тогда зачем ты сообщаешь об этом мне?
Берта сразу поняла: я возвращаюсь в актив, снова буду заниматься тем же, что испортило ей жизнь и чего она не одобряла. Теперь она уже вряд ли выскажет мне свое мнение в лицо – то, что я делаю или не делаю, уже не было ее заботой, да и мало волновало. И тем не менее мне было стыдно сообщать ей о своем отъезде. Словно я признавался, что неисправим и следует считать это чем‐то вроде болезни, порока или слабостью характера.
– Лучше тебе знать о моем отъезде – на случай непредвиденных обстоятельств. И по‐моему, я просто обязан рассказывать хотя бы то, что можно рассказывать. Как обычно, совсем немного, и я всегда ценил, что ты не приставала ко мне с расспросами.
Берта стояла посреди комнаты и занималась глажкой. Она не поднимала глаз от рубашки сына, которую раскладывала на доске.
– Значит, ты возвращаешься к прежнему. А мне казалось, что с прежним покончено. И ты не хочешь повторения. Что ты устал. – Она говорила совершенно спокойно.
– Да, и какая‐то часть меня этого действительно не хочет и действительно устала, – ответил я не без смущения, несмотря на ее вполне дружелюбный тон. – Но я понимаю, что продолжать так дальше не могу, то есть жить, чувствуя себя бесполезным и мало к чему причастным. Всего лишь жалким обломком прошлого. А единственный способ не думать о прошлом… о полном событий, скажем так, прошлом, это заменить его ярким или бурным настоящим, забыть о рутине. Не знаю, понятно ли я объясняю. А тебе кажется, что это плохо? Да?
Она продолжала сосредоточенно расправлять рубашку, но все‐таки подняла на миг глаза, и теперь я уловил в них искру невольного осуждения, обращенного, возможно, в прошлое.
– Ты сам знаешь, как я всегда относилась к твоей службе: мне приходилось многое додумывать и воображать, а человек чаще воображает самое худшее. Но когда мое мнение что‐то значило? Оно ничего не значило даже в те времена, когда ты должен был с ним считаться. Будем надеяться, что твое возвращение на службу не принесет проблем нам, то есть твоим близким.
Берте никогда не нравилась моя работа, и не только из‐за возможных опасностей для меня и для нашей семьи (чем и объяснялась последняя фраза), она не принимала ее по интеллектуальным и моральным соображениям. Правда, однажды взглянула на наши методы не столь сурово и не так решительно осудила возможное убийство, вернее убийство, которое вроде бы могло произойти. Речь шла о расправе над супружеской парой, втершейся к ней в доверие во время моей отлучки из Мадрида: в итоге они чуть не погубили нашего маленького Гильермо, о чем до ужаса напуганная Берта рассказала мне, когда я вернулся. Эта пара, по их словам, работала в посольстве Ирландии и носила фамилию Руис Кинделан. Но в посольстве никто о таких не слышал. А я никогда их не видел. Они вроде бы перебрались в Рим. Мужчина говорил по‐испански без малейшего акцента, а его жена Мэри Кейт О’Риада (или О’Рейди) – с сильным акцентом и делала ошибки. Они, думаю, были из Северной Ирландии или из Ирландии, по крайней мере она, оба работали на ИРА, и я поклялся Берте, что никогда больше ничего подобного не произойдет, она может не беспокоиться, эта дьявольская парочка впредь не встретится ей на пути. О случившемся я поставил в известность Блейкстона, очень расторопного типа, помощника Тупры, после чего выкинул неприятную историю из головы, так как у меня было полно своих, более срочных, дел. Честно говоря, я не следил за развитием событий, и если дал Берте такое обещание, то лишь потому, что услышал от Блейкстона: “Не беспокойся, мы все проверим. Ведь ничего страшного не случилось и, насколько мне известно, твоя семья в полном порядке. В любом случае не волнуйся, я этим займусь”. У меня не было полной уверенности, что этих фальшивых Кинделанов разыскали и ликвидировали. Проверять я ничего не стал. А чтобы успокоить несчастную жену, заверил ее: “Будь уверена, они навсегда забыли про нас”. И еще: “Ничего подобного больше произойти просто не может”, – сказал я таким мрачным и уверенным тоном, что она решила: мы их убили – может, это сделал я сам, может, кто‐то из “наших”.
Так вот, на мой взгляд, такой вариант ее тогда не очень‐то возмутил. Мало того, даже принес облегчение – и не только в личном плане. Она восприняла это как торжество справедливости, как восприняло бы большинство людей с чистой и благородной душой: одно дело – теория, другое – реальность, одно дело – принципы и убеждения, другое, совсем другое, – когда кто‐то покушается на меня, моих близких и моих детей.
