Шаар молча кивнул и поник, рассматривая стены Тагрима вдали. На манеру Ларны переходить с вежливого «вы» на сочувствующе-покровительственное и даже чуть насмешливое «ты» шаар не обиделся, но от слов знаменитого выродёра пришёл в глубокую задумчивость. Между тем, стелющаяся под лапы страфов тропинка ловко выбралась на опушку, скользнула вниз с холма, вливаясь в большую дорогу. Стало видно: у ворот сердито переминается, поводя клешнями, крупный серо-узорчатый выр, от него в обе стороны осторожно расступаются, остерегаясь встать ближе, люди в одежде городской охраны. Выр заметил страфов, несолидно побежал навстречу, опустившись на все лапы.
– Конжа, ты цел? – уточнил серо-узорчатый, тронув усами руку шаара. – Мне Шрон только что передал: нет тебя в городе, и дом твой в беде. А я говорил брату, нельзя тебя без наших-то стражей оставлять… пропадешь. У ар-Бахта на весь Тогрим три выра, и все в порту заняты, оплошали мы.
Выр развернул глаза к Ларне, чуть помолчал, изучая его. Перемялся на лапах, качнул клешнями, нехотя, явно через силу, приветствуя.
– Ты бойца ар-Капра тут замучил, пять лет назад, – утвердительно и ровно сказал выр. – Нет такому делу прощения! Но братья иначе решили, им слово Шрома дороже обид. Юта с тобой разговаривает, значит, и мне подобает. А только знай: ар-Капра ни слова не проронят. И твои старые дела Шрому да Шрону поперек дороги цепь натянут, когда выры ар-Бахта пойдут в столицу. Крепкую цепь, и чем порвать такую, не ведаю. Да не одна она, не одна…
– Кланд, получается, не виноват, – прищурился Ларна, – только я один гнилец, вырий враг?
– Не так, – качнул усами выр. – Менять гнилого кланда на Шрома, заступившегося за выродёра, мало кто пожелает. Пока ты ему полезен, а что далее будет – о том тебе надо думать, раз ар-Бахта слишком беспечны, что не замечают явного.
Выр отвернулся и снова сосредоточил внимание на шааре, человеке для ар-Рафтов важном и положительном, наделенном доверием. Ким дернул себя за кудрявые волосы, уже собрался что-то сказать – но смолчал. Ларна тоже нахохлился в седле, потер больную ногу. Зло прищурился на охрану, по обыкновению каменеющую под его взглядом.
Красивый город Тагрим, но радости от его красоты никто более не находил, отягощенный старыми ошибками и новыми бедами…
Наглядевшись на вырий подводный мир, я и наш, земной, вижу чуток иначе. Интересности в нем примечаю новые, цвета раскладываю на нити тоньше да ловчее. Чудно… Прежде вот – марник казался розовым мне, а теперь гляжу: никакой он не розовый, где глаза-то мои были? Как в такой непутевой простоте бралась шить? Ох, неловко перед Кимочкой. Он твердил, он показывал – а я кивала да по-своему делала, как попроще-попонятнее. Всё в один слой, всё гладью. А разве есть она в настоящем-то мире – гладь? Мама Шрома и его братьев – Шарги – она умнее меня была, верно слои разбирала. И нитки её были не одноцветные, все с переходом, потому нет в мире резких граней, и покоя нет – есть движение.
Взять того же Ларну-выродёра. Вон – идет, упрямо ногу разрабатывает и потому в седле сидеть не желает. Первым взглядом я кого увидала? Не его, какое там… Его я и теперь рассмотреть не могу, не осилю подбор должных ниток, понимание не налажу.
Первым делом углядела я чужие вышивки. Именно так! Что есть мы, люди да выры? Прежде взгляда и до первого слова – мы есть то, что о нас говорят и думают. Марница описывала мне выродёра: страх свой перед ним прятала, а выпячивала лишь завистливое уважение к чужой силе да удали, к славе, на крови взращенной. Вот всё это-то мне и показалось гнилее гнилого. Слава его ровно такова: страхом да завистью вышивали его имя люди. Злостью своей да жадностью… Я на канву глянула – их и рассмотрела. Их, а не человека.
А ведь он – человек. Только слоёв в нем столь понашито, что и сам, поди, путается. Может ночью в лес уйти далече, чтобы мне, бестолковке, найти красивую ветку. Зачем? Какой такой тайный ветерок в его душе зелень качает, листву живую? Не знаю. Потому утром он уже и сам не ведает. Бросит ветку да такое слово скажет обидное, насмешку выплетет – хоть плачь! Спасибо, Кимочка рядом, он умеет унять выродёра. Иначе все жилы бы этот сероглазый вытянул из моей души. Ниток для него нет, он это странным образом очень точно знает – вот и лютует. Сперва подарки дарит, потом сам их мнёт-ломает…
