Но второй-то слой я в нем все же потихоньку нахожу. Добрый он. Только доброта его тихая да тайная, иногда невесть во что перерастающая, да такое – аж мороз по коже… Ведь что за два дня в городе Тагриме со стражей учудил – до смерти его не забудут, кто ещё цел! Я-то не видела всего, мне Кимочка что пожелал, то и рассказал. А что не сказал, то я сама поняла, я зайца своего давно знаю, сколь он следы ни путай, от меня не убежит. Опять же: несказанное порой ярче слов выплетается. Мы позавчера утром до ворот ехали – так на Ларну никто глаз поднять не смел! Во всём городе – ни один житель. Спешили они мимо нас, к стенам прижимаясь: к шаару бегом бежали! Как же, шаар добрый, его суд мягок, его приговор легок… Ларна же громко обещал через две недели вернуться и «кое-что проверить». Кимочка смеялся: в трех трактирах разбавленное вино вылили на мостовую, не дожидаясь проверки. Булочник перед всеми повинился: старую муку подмешивал в наилучшие пироги. На колени встал и прощения просил. Разве Ларне их мелкие дела надобны? Только страх – он ужаснее самого Ларны, имя его впереди бежит, само топор точит, само и суд вершит… Нет бывшему выродёру от того радости.
Теперь я точно вижу, не по сердцу Ларне быть ночным кошмаром. Да только прошлого не перешить. Это даже самой сильной вышивальщице не дано. Прошлое своё человек сам кладёт на канву – стежок за стежком, день за деньком… И как узор сплёлся, так и сплёлся. Ты уже иной, а он – вот, яркий да крупный, всего тебя заслоняет. Можно на страх изойти, а можно и это своё прошлое к пользе пристроить. Страхом своим других прикрыть, того же бестолкового шаара, который так долго собирался казнить главу городской охраны, что без него все дело и началось, и закончилось.
Ещё я заметила: глаз у Ларны точный, ниток он не видит, канву не щупает, но суть вещей знает получше моего. Я Кимочку спросила: если бы он пролил крови поменее – мог бы, пожалуй, шить, разве нет? Кимка, само собой, отшутился. Мол, не всякому дано тяжеленным топором рисовать в воздухе невесомый узор, большое это искусство… И добавил: Ларна людей видит, сразу и насквозь. От того взгляд его режет, словно ножик острый. Что тут возразишь? Видит, и ещё как! Малька сероглазый любит, хотя силы в парнишке нет, он еще мал. Ларна его душу рассмотрел, совсем бесскверную душу, и тоже – зрячую… Хола, лоцмана вырского, он уважает. Шрона же почитает, пожалуй. К Шрону он с поклоном обращается и опрометчивые слова на языке успевает удержать.
– Ар, пора обливаться водой, – напомнил Ларна, чуть кивнув Шрону. – Жара вон как зло разошлась, парит и душит, не для выра такая погода. Вам бы в тени полежать. Я с Кимом уже говорил, ночами нам идти сподручнее.
– Ночами… – Шрон тяжело повел поникшими усами. – Ночью я моложе не стану, чего уж там… Не жара меня гнёт, а возраст. Мы, выры, к старости сушу не любим, тяжела она для нас. Тело слабеет, влаги просит да легкости водной жизни. Мне, как-никак, сто тридцать два года осенью исполнится, немалый срок, немалый… Стоило его прожить, чтобы застать нынешнее время. Ты не щурься, не жалей меня попусту, я ещё твою старость увижу. Само собой, если нырнуть смогу и в гротах заснуть, если будет на то воля варсы.
– Чтобы нырнуть, вам нужны все пять сердец, работающие и неущербные, – зло и с нажимом выговорил Ларна. – Это я уже усвоил.
– Верно усвоил, – не замечая сердитости собеседника, согласился выр. Повёл усами и нехотя подал знак к привалу. – В том смысл битв на отмелях, именно в том. Ущербные не могут уйти вниз. Здесь, на суше, нам и трех сердец довольно, и двух… вы так одним обходитесь. Но внизу мир иной. Я читал и стариков слушал. Там холод велик, живительности в воде мало, жабры еле улавливают её, в полную силу работая. Все пять сердец загружены, кровь нашу гонят, тело поддерживая в силе. Что-то в нас меняется, что-то проявляется, чего тут и не знаем за собой. Света там нет, а наш панцирь начинает светиться и усы малые – тоже. Ох-хо, увидеть бы…
– Тогда берегите сердца, – настойчиво посоветовал Ларна.
Ким вынырнул из кустарника рядом, улыбнулся и поманил за собой: озеро нашёл, большое да удобное, можно в глубине отдохнуть, жабрам дать работу. Шрон тяжело поднялся на лапы и побрел за лесным жителем, жалуясь в полголоса на неприятный болотистый привкус пресной воды, на гнилость её и затхлость… Ларна поотстал, глянул снизу вверх на сидящую в седле Тингали.
– Капризничает старик, – усмехнулся он. – А ты непутёвая, брат твой прав. Что язык проглотила? Он тебя слушает, сказала бы: привал, так велел Сомра.
– Я лгать не умею.
– А ты учись, самое бабье дело, – зло посоветовал Ларна и зашагал быстрее.
– И обижаться на тебя не хочу, зря стараешься, – упрямо сообщила Тингали. – Сажи лучше: марник какого цвета?
– Ты из моей души нитки не тяни! Я тебе не Кимка, терпеливец из меня никакой, – вполне серьезно возмутился Ларна. Смолк и прищурился с интересом. – Вечером – сиреневый в синеву вчера был. Ты откуда знаешь, что я на него глядел?
