Ох, Кимка, вроде брат – а мужскую правду выше поставил, Ларна, по его мнению, прав… Спасибо хоть вывел к старой елке с ворохом сухой хвои: под такой отдыхать радостно и мягко. Можно много всякого попередумать. Про наш поход, например. Приключение, как же! Идём – ноги по кочкам бьём. Ничего не происходит. Мальку или Холу как объяснить такое? И как себе самой признаться: страх во мне копится.
Все на меня глядят, надеждой питаются. Словно я мир переменю. А разве так бывает? Ларна тот же – третьей силой назвал. Золотых палочек, на иглы похожих, в подвеску собрал с десяток – и на ус себе привязал. Оберегать меня поклялся. А разве я того стою? Чем я лучше девки озерной, которая всех морочила год за годом… ну вот, это я уже себя жалею.
Страшная штука – жалость, обращенная на себя. Силы выпивает, слезу из глаз точит и мир делает серым, неуютным, а людей – недобрыми. Пришлось встать и заняться делом. Хворост Кимочка попрятал, но я упрямством взяла. По веточке, по малой палочке, а набрала. Костерок займется, огонь затанцует на сухих дровах – и сгорит моя жалость к себе, вся в пепел выйдет, легко на душе сделается. Потому других жалеть можно, а себя никак нельзя. И Кимочка так говорит. Кто себя бережет, у того нет ниток, и игла в руки к тому не ляжет: боли он боится. В мир не вглядывается…
– Тинка!
– Тингали!
Допели про синь-озеро. Наверняка и окуней уже наловили, самое время жечь костер. Надо же, в два голоса шумят. Ладно так, хором. Общий язык нашли, общее уважение. Никогда я Кимочку своего не числила мужчиной, заступником в большом мире, и просто – взрослым. Непутевая я, простоватая. Все в детстве сижу по уши, вылезать не желаю. То зайцем видела его, то смешным старичком с земляничной шапкой, то говорливой белкой. А он совсем другой, я только у Марницы в глазах и рассмотрела, какой. Сейчас возьмись я ему нитки подбирать, ох и иные они в руку лягут… Может, поясок вышить? Настоящий, удобный да красивый. И оберег, и подарок, и размышление. Марница-то права во многом: нельзя мне Кимку держать при себе привязанным. Своя у него судьба в мире. Сказки его большую пользу дают, если даже Ларна от них меняется. Кимочка без нити да иглы вышивает, души узором покрывает.
– Иду, несу, не оголодаете без ужина, певцы озерные, – сообщила Тингали и поволокла хворост по удобной тропке, напрямки.
Все уже ждали. Шрон – и тот лежал в мелкой воде у берега, усами гонял рыбьих мальков и наблюдал за людской суетой. Выглядел отдохнувшим и довольным. Ему нравилось размеренное спокойствие похода, не сулящего больших бед. С возрастом приключения перестают манить азартом и опасностью, иное в них видится: поиск нового и размышления, красота мира, прежде не знакомая. Выр подозвал Тингали и, дождавшись, как усядется на большом валуне над водой, попросил снова рассказать про деда Сомру. А после ужина, когда Ким объявил ночной поход, пришлось заново повторить. Само имя великого выра, произнесенное вслух, радовало старика и добавляло ему сил.
Шли безлюдными местами, иногда – болотистыми, и Тингали запоздало подумала: потому и выбран для похода север владений ар-Бахта, не только за их покой – но и за влажность, столь важную для старого выра. В обещанные Ларной три дня достигли берега и переправились через пролив. К знакомому лесу, который от моря, с серых камней, прежде видеть не доводилось. А он – красив! Дубы вековые широко раскинулись на опушке, отстранив всех и собой любуясь. Золотые сосны по скалам дозором стоят, высоко, уверенно. Рябинник уже румяный, суетится, первую осеннюю обнову на ветру поправляет. Серьги красных ягод надевает, бусы в тон. Шей да радуйся, потому душа поёт – дом свой узнаёт, тот дом, в котором десять лет пролетели в один миг сплошной радостью без забот.
Тингали оглянулась на брата и охнула, и села на камни без сил. Нет на лице у Кима радости, ни единой кровинки – бледен, замер и так нехорошо, некстати, спокоен.
– Что чуешь? – тихо уточнил Ларна, гладя топор и поправляя игломет на плече.
– Гарью тянет, – с болью в голосе отозвался Ким. – Оттуда, со стороны людей… Марница говорила: кланд велел подвинуть поселения от леса. Как бы он худшего не затеял. Безвременного леса ему не сжечь, но дубраву жаль. Древняя она, исконная. Зверю дом и людям польза. Зачем её жечь?
– От страха, – оскалился Ларна. Обернулся к вырам. – Делайте, что требуется. Я пойду, гляну на пожар. Если есть пожар. Может, вчера он был или того ранее.
– Стражи пойдут с Ларной, – сразу велел Шрон.
– Я тоже, – вздохнул Ким, глянув еще разок на мягкую траву поляны. – Тингали и без меня к дедушке пройдет… даже лучше получится, мне в тот лес не надо возвращаться, а ну как не выберусь? Там мой дом… прежний, а нового пока и нет.
Ким отвернулся и пошёл прочь, Ларна заторопился следом, догнал, положил руку на плечо и уже не отпустил.
