– Дозволения переплыть на вашу сторону пролива и там жить, – быстро выговорила старушка. Поправила головной платок и зыркнула на выра, не в силах удержаться от любопытства. – Нет нам тут жизни, извели деревню. Всех нас велено в порт гнать, кто на продажу годен. Остальных же на месте и зарыть. – Старушка охнула, испугавшись собственных слов, ноги подкосились, она упала на колени и толково, по-деревенски протяжно, завыла в голос, раскачиваясь и закатывая глаза: – Уморили! У-мо-ри-ли-и, батюшка ар! Дома пожгли, птицу побили, поля палом спалили… Не дай погибнуть детям малым да нам убогим! Смилуйся!
Шрон он такого зрелища впал в недоумение: прежде опытных плакальщиц, склонных шуметь напоказ, ему не доводилось видеть. Оба глаза на стеблях обратились к Тингали.
– Ей что, больно? Кричит-то надсадно, уши ноют, – тихо молвил выр.
– Нет, она думает, что так вам понятнее, сколь ей плохо, – шепнула Тингали. – Полагаю, её сюда отослали, чтобы Ларне не досаждала… он не терпеливец, ничуть. Вам, ар, отвечать не следует, она тотчас обнаглеет. Я сама выспрошу, что и как. – Девушка перекинула косу на грудь и выпрямилась, расправляя передник. Дождалась, пока вой смолкнет. – Достойный ар говорить привык с шаарами, и никак не меньше. Или хотя бы со старостой вашим.
– Так нет его, девонька, – испуганно охнула старушка, щурясь и невольно собирая по привычке сведения о говорящей: узор платья, возраст, принадлежность к жителям Горнивы или южанам. Снова стала раскачиваться и стонать. – Он-то и есть тать главный, староста наш, люду враг, гнилец, с умом недружный! Ужо Монька как ни бессовестна была, а всё помогала, пироги мои ела да хвалила, хоть половину и бросала страфу своему дикому, дурноезжему… И квасок наш пила, и слову своему хозяйкой была.
– Марница? – заподозрила знакомое имя Тингали.
– Она, – обрадовалась пониманию старушка. Села поудобнее, подоткнула платье и сощурилась, переходя на свойский тон и начиная излагать уже не прошение, а сплетню. – Она же как, бывало? Накричит, страху напустит, важности всякой, а опосля непременно поможет. Сердешная девка, хоть и гулявая, ну да о том все знают. По трактирам шастала и с отребьем зналась…
– Гм…
– Души редкой девица, доброты неописуемой, – сразу поправилась бабка. – Ужо всей деревней мы ей здоровья-то желали. А токмо староста наш из ума весь как есть вышел! К брату ейному сунулся, к Люпсу косопузому. Старостина жинка знала, да смолчала, ума-то нет… – старушка помрачнела и вздохнула. Подвинулась чуть ближе к собеседнице и зачастила: – За золотом он в город сунулси, да там и сгинул, потому Люпс никому ничего не дасть, он хуже страфа, что в клюв попало – то пропало, что в лапу загреб – то и скогтил! Моньку в лес заманил, злой смерти предал! Ох, и горе горькое… Это ж сестру родную, нелюдь, не пощадил.
Старушка снова вошла во вкус изложения истории, застонала, косясь на замершего в неподвижности Шрона и понимая: впечатлила… Выр беспокойно отодвинулся ближе к воде. Глянул сочувственно на стража у края поляны: ясно от чего усы поникли. Всю дорогу через лес бедняга слушал сплетни и вынужден был терпеть, поскольку не нашел от бабки обороны. Не иначе, так сыт оханьем и воем, что хоть теперь нырнул бы, спасаясь от нелепых людей с их дурной манерой сложно говорить о простом.
– Говорите коротко и внятно, встаньте, ар так велит, – строго сказала Тингали. – Почему нет жизни деревне и почему надо уходить за пролив? Горниве вы принадлежите и многого от хранителя Ласмы, земель рода ар-Бахта, просите. С чем пойдёте и чем за добро отплатите?
– Так пожгли нас, – возмутилась старушка невниманию к своим речам. – Как есть пожгли. И согнали нас, горемычных, убогих да голодных, крова лишенных, слезами горючими…
– Короче излагайте, это ясно? – припомнила Тингали любимые слова Марницы.
– Чур меня, чур! Ох, ты ж… – старушка побледнела. – Слово в слово гулявой Моньки присказка.
– Еще раз о ней плохо вспомните, никуда вы не поплывете, – возмутилась Тингали. – Почему лес горел?
– Брэми, потому такой приказ шаара был: пожечь, – вполне внятно и без сложностей объяснила старушка. – Лес пожечь, зло в нем кланд выискал, прям из столицы углядел, гнилец… прощения просим, благородный ар. Нашими руками пожечь. И нас же там же и погубить. Ох, горемыки мы, слова умного не послушали. Как Монька гуля… – Старушка покосилась на собеседницу и поправилась: – Марница, краса-девица, в доброте великой, сказывала: уходите, и детишек уводите, а мы-то и не пошли.
– В целом ясно, – выдохнул изрядно оглохший Шрон. Шепнул Тингали: – Спроси ещё: как она сюда попала? Страж-то смотрится так, словно ядом его травили, ничего уже не соображает от её криков.
– Кто вас сюда направил, брэми?
– Так наиславнейший выродёр послал… То бишь, как же его, – старушка смутилась в титуловании, снова стрельнув взглядом в сторону Шрона, – лекарь знатный, брэми Ларна. Они и сказывали, вежливые они и к старости учтивые: а идите вы, бабушка, лесом, тропкой удобной…
