Странно получается, – подумала Тингали. В Кимкиной душе, наполненной сказками, всякому стоящему человеку или выру находится отзвук и нечто близкое, родное. А вернее сказать: то, что сам он потерял. Вырос человек, жизнью его пообтёрло, вылиняла яркость первой радости – а Ким её наново расцвечивает. Ему каждый листок, каждая веточка, каждый ручей – важнейшее открытие и великая тайна, о любой кочке сказку готов изложить, и не одну. Великий дар.
Шагать по большой солнечной поляне было легко и приятно, трава льнула к ногам и звенела отголосками звуков иного леса, сказочного. Где он? Пойди, пойми… Рядом. Руку протяни – и откроется, и впустит, потому что уже следит и встрече новой рад.
Тингали внимательно огляделась. Вот свет дня, а вот и тень. Обычная на первый взгляд, только канва-то в той тени двойная! Наступи на складку сверху – и у дуба окажешься, как все делают. А поддень край обыденности…
– Дедушка Сомра! – улыбнулась Тингали. – В гости пусти, тут твои родичи, ты время мне по ним выбирал. И спасибо, что не разминулись мы, лучше выров и в мире нет, чем Шром и Шрон. Ну, разве Хол ещё хорош. И Юта… – девушка лукаво прищурилась. – Я про всех расскажу, честно!
Ветерок вздохнул и успокоился, девушка протянула руку, прихватила пальцы Шрона – и шагнула в тень. Дуб сразу подался в сторону и вознесся на вершину холма, а тропа пропиталась влагой и нырнула прямиком к болоту. Тингали зашуршала по брусничнику, нагибаясь и собирая на ходу ягоды. Крупнее да вкуснее нигде не сыскать! Шрон двигался следом, осторожно припадая на лапах, чтобы не рвать дерн.
– Дивное место, – тихо порадовался он. – И болото здешнее чистое, глубокое, хрусталем вода звенит, как и обещал мне Ким.
– Дедушка, а почему надобно ночи ждать? – огорчилась Тингали.
– Потому детям днем глядеть на выров неполезно, если они к тому не готовы, – отозвался знакомый голос. – Ох-хо, скоренько ты обернулась, и гостя привела занятного. Пожалуй, всплыву ради такого случая. Оно и невредно, размяться.
Бочаг впереди раздался, опоясался толстым кольцом цветов синего купа. Еще вырос, полный бездонной темной воды, ровной, ни единым дыханием ветерка не потревоженной.
Сперва явились два глаза вырьих, а после – ох ты, и впрямь зрелище нежданное – стал расти над водой панцирь дедушки. Воронёный, ничуть тоном от Шромова не отличимый. Только крупнее настолько, что и глянуть удивительно. Без плеска вынырнула первая пара клешней, похожих на коряги-выворотни своим размером, украшенных многими костяными шипами. И вторая пара клешней – помельче, поуже и гладких – тоже явилась. Лапы, хвост… Бочаг закрылся, весь синим купом затянулся. Любо-дорого глянуть, как Сомра смотрится на том ковре цветочном. Настоящим болотным хозяином…
– Варса, – благоговейно выдохнул Шрон. – Глупость скажу, не удержусь: теперь и умереть можно, лучше не будет дня в жизни.
– А ты наперед не загадывай, не умно ничуть, – весело посоветовал Сомра, расправляя усы. – Ежели поднатужишься и ты, и все прочие, кому не след панцири жалеть, то и получше день узрите… Ишь – умирать! Глупость, глупость… Не за тем сюда шёл. Тинку привёл, вот славно поступил, по правде древней. Внучку мою, до брусники охочую, я рад видеть. Сядь, проказница. Да толком и сказывай: глянулся тебе большой мир? Или работы испугалась?
– Ещё как глянулся, – кивнула Тингали, запуская обе руки в каменную чашу, явившуюся на привычном месте, справа, откуда брать удобнее. Прожевала бруснику. – Море мне пока непонятно, но я буду стараться. Так, чтобы понять душу и людей, и выров. Иначе не получится моя работа. А ты и тут прав, трусиха я. Дедушка, а ну как не справлюсь?
– Помощника поищи, – посоветовал дед. – Кимка, неслух ушастый, как сбежал, так назад и не явился… Хитёр, я б во второй раз его в мир не выпустил. Фима твой неплох, но покуда ума в нем – одно младенчество, пустяк. Лес его учит, тетка туча старается, да и я наставляю. А он, пострел, с ветром играет, с самым бестолковым и продувным оборванцем. Ты иди, глянь на свою работу. Важно это: увидишь, сколь сама переменилась за прошедшее время. Повзрослела ты, внучка, изрядно повзрослела. Радуешь меня пока что. А Кимке передай: не найдёт тебе помощника, я его за уши в лес откуда захочу, оттуда и втащу. Уже не упрыгает. Ишь, хитрец! Не явился к деду!
Тингали быстро нагребла побольше брусники в мокрый передник, собранный пузырем, поклонилась Шрону и побежала к краю болота, окликая своего вышитого зайца. Старый выр обстоятельно потоптался, лег и осмелился коснуться усами края синей лужайки.
– Нехорошо у нас, – вздохнул он. – Вымираем, нереста нет, второй возраст весь изведён под корень, о третьем и не говорю. Но беда наша главная не в том, мыслю я. Исконные устои утрачены. От людей мы отгородились, настроили их против себя. Сказать мне страшно такое: без малого пять веков при кландах живем! Словно нет ни единого дня мира… С чего начать перемены?
