– Ты в те перемены уже погружен выше глаз, – усмехнулся Сомра, – а все спуск к воде разыскиваешь… Смешно. Ты – ар-Бахта, ты доводишься мне прямым, кровным потомком. И не дрожи усами, мне ли не знать, как кровь звенит и отзывается. Делаете вы многое. Только время трудное, да и сил вам если и хватит, то в обрез, вовсе уж в обрез… Нет пользы в моих советах. Себе верь да надежду не теряй. Она важнее всего – надежда. Света лишишься, направление забудешь, унесет тебя течение событий, смоет и на скалы ошибок непоправимых выбросит, ох-хо… Мой лес – безвременный, я держу закон мира и канву выправляю. Вам же нет времени, вот самое тяжкое и страшное. Когда вам силы копить и как друзей выбирать, нет у меня ответа. Только шторм – он чем хорош? Он всё так перемешивает и мчит столь стремительно, что дальнее оказывается ближним, а недостижимое – возможным. Помогу, в чём допустимо, не сомневайся. Но даст панцирь слабину – тогда ужо не моя вина и не моя боль, всё – тебе достанется… Твое время ныне, твое и всех иных, кто живёт в большом мире. Что ты не высказал вслух, то я одобряю. И не трать силы, не переливай смысл в слова, потому смысл – точнее, и он мне люб.
– Как нам глубину открыть, вот главный мой вопрос, – тихо молвил Шрон.
– Два вышивальщика на то понадобится, не сомневайся, никак не меньше. Одной Тинке моря не выправить, древней беды не изжить, – строго сказал Сомра. – И второй у вас есть, потому и сказываю: Кима за уши выдеру, коли он ослеп и нужного не разумеет. Сперва два вышивальщика… Потом легче станет, как тяжелейшую волну шторма осилите, если вы на то годны. Что ещё спросишь? Внучка моя идет, с ней буду далее говорить да радоваться, в ней свет души моей.
Шрон смущенно перебрал усами: вопросов он заготовил много, но отвлекать ими самого варсу от общения с внучкой? Сомра шевельнулся и чуть подался вперед, сплел усы с усами старика, исполняя его заветную мечту – ощутить реальность варсы, прикоснуться и унести с собой это чудо в памяти…
– Возраст, сон в гротах и прочее – лишь смена оболочки, – тихо молвил варса. – Ты мудр и ты справишься. Увы, советы часто несут более вреда, нежели блага. Они лишают самостоятельности. Я сказал достаточно, и я отнюдь не забываю вас, мой род… Тебя видеть мне радостно: мудрость жива в мире. Уже теперь ты думаешь не о мести и войне, но о главном, о переменах в мире и законах, о месте людей и выров, об общности и разнице… Это важные мысли. Ты в панцире первого возраста, но мудрость твоя давно покинула его, переросла, потому не проси советов. Пора самому их учиться давать… или молчать и недоговаривать, это удел видящих далеко. А пока глянь на зайца нового, Фимочку моего. Ты ведь прежде не видел полной-то работы вышивальщицы… Хоть и гуляет эта работа с тобой бок о бок который день.
– Не понимаю, – сокрушённо признал Шрон.
– Ким ведь исходно все же более человек, чем чудо лесное, шитье узорное. Душа в нём полная, – задумчиво вздохнул варса. – Пять лет было сыну той вышивальщицы из рода людей, которая мне в делах помогла столь изрядно. Мальчик – сын её родной – уцелел, в мире людей прожил долгую жизнь. А сама она тут осталась, как и я, тосковала по нему, тянулась да болела. Едва была живая, вся в работу вплелась, до последней нитки души себя истратила на новую канву. Мы удержали закон, но и заплатили за то немало. Себя прежних утратили. Были мы живыми, стали – чудью сказочной… Это и поменьше, и побольше, смотря как глянуть. Но тихим получился наш лес. Скучным… Пока мы зайца не сшили, не вплели в этот лес частицу души Кима, сына княгини людей. Без детей сказкам не цвести, он на лес глядеть стал, мы ото сна очнулись. Такие, каковы теперь есть. Он взрослел душой – и мы всё радовались, хотя понимали: рано или поздно уйдёт, люди сперва сказки слушают, потом повторяют их делами своими, а после уж, к старости, выучиваются толком складывать новые.
– Зачем мне знать…
– Прежде прочего, чтобы ты берёг его, – мягко попросил Сомра. – Дорог он нам всем. А сверх того, это самый, может статься, полезный мой тебе дар – знание. Людям вдруг да понадобится опять князь? Хотя бы и ненадолго, хотя бы и не сам он, а только слава рода его. Поди, докажи, какой князь – настоящий, нет их более. Почти нет… Однако же в Киме живы старая память и древнее право. Мама его, вышивальщица, сшившая Кима-зайца и назвавшая сыном, была княгиней. Её круглая шейная бляха со знаками севера и юга на двух сторонах где-то здесь в траве припрятана, поди пойми, где. Ты под дубом пошарь, как из тени выберешься… а вдруг что блеснет?
Шрон ошарашено замер, пытаясь привыкнуть к подарку. Нежданному и странному! Варса внучкой кличет девушку из рода людей, и просит заботиться о её брате, человеке необычном и не вполне даже – человеке… Обдумать сказанное следует неспешно да подробно. Но – не теперь. Уже прибежала Тингали, упала на кочку и рассмеялась, с рук зайца выпустила – зверя невиданного, пушистого да ловкого.
– Я его перешила, – гордо сообщила она. – Не так душу вкладывала, тепла не пожалела, а мыслей мало отдала, разумения да размышления…
