Странно: Тамара молчит! И Наташа тоже, чего за ней раньше не замечала… Бывало, придешь на работу, а в раздевалке уже тары-бары. Наташка – закопёрщица: иной раз одна нога уже в тапочке, а другая – еще в сапоге. Так и стоит, треплется.
Тамара встает и ведет меня в комнату отдыха.
– Тут располагайся, – говорит. – Девочек я сюда не пущу.
И пулей вылетает.
Я сажусь на кровать. У нас тут хорошо: плита, горячая вода, телевизор. Жить можно… Только зачем жить? То есть как зачем?! Да, я плохая жена и мать, наверное, плохая невестка… Но это ж не повод руки на себя накладывать, верно? Меня никто не хочет видеть из моей семьи – ну что ж! Сама виновата, и никто другой.
Вспоминаю все ссоры – почему-то они запоминаются лучше. Много было ссор! И детей я обижала, и мужа – всё было. И свекрови со свекром не давала развернуться – старалась всё сама сделать. Может, это их обижало, да вида не подавали? А теперь вот нá тебе!
Но уж что случилось, то случилось… Я где-то читала: сын на мать так обиделся, что в упор ее не видел, будто это чужая женщина! А жили они в соседних домах и встречались в одном магазине… Но мне, слава богу, это не грозит, иначе я бы с ума сошла! Впрочем, это тоже ничего себе! Вся семья на меня обиделась; уехали и позвонить не могут из поселка: всё ли с тобой нормально, приезжай сюда, и вообще… Нашли время, тоже мне!
Ну что ж! Значит, поделом, навязываться не буду… Захотят – найдут. Пока они могут на даче пожить, поскольку она теплая, а потом им квартиру дадут или деньги – а как же иначе? А мои деньги они пусть себе забирают – я тут жить больше не могу.
Ко мне никто не заходит, да и я особенно идти к ним в зал не стремлюсь. Хотела включить телевизор – он не работает. Надо встать и спросить, в чём дело, но ноги не идут.
Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Не хочется ни есть, ни спать. Теперь я понимаю, как йоги так могут. Даже у меня получилось.
Меня увольняют по сокращению штатов – так специально делают, чтобы больше денег дать. Да еще и за неиспользованный отпуск дают. И премию выписывают! Приносят трудовую книжку и конверт с деньгами. Он толстый и тяжелый. Я догадываюсь, что там не только от станции, но вида не подаю. Подписываю бумаги. Паспорт у меня с собой; теперь есть и трудовая.
На всё про всё – три дня.
– Куда ты теперь? – чуть не хором спрашивают.
– Карту России принесите мне, – отвечаю.
Приносят карту. А она большущая! Прямо на полу в зале разложили.
Мне нужно дальше, на восток, между Москвой и… А может быть, наоборот, за Москву, ближе к Уралу? Нет, туда боюсь. Холодно, наверное, там. Мне же что-то такое нужно, чтобы как у нас. То есть, конечно, прямо так не выйдет, но чтобы и лето хорошее, и зима не слякотная… Ну и подальше чтоб отсюда. Пусть знают, что я на них тоже немного обиделась! Ведь могли бы и позвонить, что мы вот так… Да ладно, проехали.
Денег на квартиру нет, куда ни поедешь, – это ясно. Но вот домишко какой в деревне, может, и выйдет купить? Маленький, плохонький, но свой. Работать начну – приведу его в порядок… А там – там видно будет.
О семье не думаю, хотите верьте, хотите нет. Буду думать – с ума сойду. От злости. Надо же – со мной так поступить! Ну и пусть одни живут – я тоже гордость имею! Захотят – найдут… Как ты можешь так говорить?! Сама дрянь порядочная, а на других пеняешь…
Приезжаю в городок. Маленький, старенький, тихий… То, что нужно. Сажусь на вокзале в такси: «Покажите мне город».
…Старинные дома, деревья в три обхвата; в центре – несколько башен, дальше – пятиэтажки. Еще дальше – деревянные дома, а затем – дачи и лес. Проезжаем по окраине – дома в сирени утопают, петухи кричат. Ну чисто деревня. Мимо домов больших, ухоженных, с хорошими заборами и гаражами – проезжаем; мне нужен маленький, старенький и неухоженный. Такие тоже есть. Вот, например, этот.
– Остановите вот тут! – говорю.
Три подслеповатых оконца, красили дом в последний раз при царе Горохе, заборчик сгнил, сад запущен.
Захожу. Косматый пес непонятной породы пытается залаять, дом пытается не развалиться, а в палисадничке бабушка пытается выжить.
Так, мол, и так, я оттуда-то, хотела бы комнатку снять, вот паспорт, если что.
– Это у вас, что ли, дом-то взорвали?
– У нас… – говорю. – Это мой дом и взорвали… Больше там жить не хочу.
– Ты одна жить будешь? – спрашивает бабушка и на паспорт мой не смотрит.
– Одна, – говорю. – Семья на даче живет… пока. Если устроюсь тут, тогда другое дело.
Заходим в дом. А там всего две комнаты; я иду в маленькую. Кровать железная, перина, подушки, на стене – ковер с оленями, на этажерке – приемник старый. А из окна отрытого – сиреневый воздух. Падаю на кровать и закрываю глаза. Тишина такая, что в ушах шумит.
Вдруг – как вижу – заходит Коленька. А в руках – две сумки, полные пакетов с молоком! Я от неожиданности дара речи лишилась. Только стою и губами беззвучно шевелю… А он:
– Мамка, куда молоко перелить? Мне пакеты нужны. Мишке видео принесли, но кассеты дают без коробок – чтоб не затерли их – я из пакетов буду делать!
