Я сижу – сама не своя, а он:
– Я всё понимаю. Пойми и ты, Ольга, всё правильно, пожалуйста. Я помочь тебе хочу. От чистого сердца… А уж там – как знаешь. Если хочешь, я уйду. Тебе решать, в общем…
– Пойду Амура покормлю. – Клавдия Ивановна пошла на улицу.
Я тоже встаю из-за стола, беру одну гвоздичку, сминаю в руке.
– Ты мою семью поминать, что ли, пришел? – говорю, а сама комок в горле сглатываю. – Так живы они. На даче все были, когда дом взорвали. Муж, трое детей и свекор со свекровью… Там и будут жить, пока им квартиру не дадут. Дача теплая, со всеми удобствами… Ну а я? Да… поругались мы крепко, старые обиды припомнили… В общем, я их пока не хочу видеть, а они – меня. Вот и уехала я оттуда: всё одно в том городе жить не буду, ты ж понимаешь…
Олег белее полотна стал: смотрит на меня не мигая. А я:
– Вот уж повезло так повезло мне – они могли бы все погибнуть: у меня ж ночная смена была на станции… Только если б они погибли, то сколько б я прожила после? Один день?
Олег молчит. И смотрит на меня так, что у меня все внутренности сводит.
– Я вообще-то Светлану хотел помянуть… – наконец выдавливает.
А Светлана – это та, которая в декрет пошла и вместо которой меня взяли. Она умерла во время родов; все на похороны пошли, а я в зале осталась. Хоть и не знала ее, но переживала, будто сестра моя умерла.
– А тебе?.. – хрипит он. – Тебе жить надо, понимаешь?! Выродкам этим назло!.. А я – я вот тоже семью хочу! И детей… троих! У меня дом хороший, кирпичный, двухэтажный. Я на втором, родители – на первом…
Я ладонью закрываю ему рот.
– Я согласна, – шепчу.
…А потом – у меня останавливается сердце. То есть нет, я просто не знаю, что со мной происходит; я перестаю себя ощущать, как бы выхожу из тела… А потом я лечу вниз – прямо сидя на стуле, то есть вместе со стулом падаю, будто пол провалился, а внизу не подпол, а яма бездонная… Но при этом – меня кто-то обнимает и… одновременно по животу бьет! Но бьет изнутри, представляете? А еще голоса… И зачем они все вместе говорят – Сашка и Колька пытаются перекричать Наташку с Маришкой… Вот глупые! А я тем временем – погружаюсь в парное молоко, то есть не в само молоко, а в его запах, так в роддоме пахло. Я это на всю жизнь запомнила…
А затем – голоса стихают; меня никто не тревожит… Ну и хорошо! Устала я от дел семейных. Изо дня в день – одно и то же! Дом-работа-готовка-стирка-работа-дом-дача. Только вот в ушах – звон сильный… Как бы его еще убрать, и будет совсем хорошо!
Открываю глаза – потолок беленый, и пищит что-то. Тихо, но противно. И голосов много. Я лежу совсем голая, под простынкой. По сторонам зырк – я у стены лежу, справа еще кровать и окно. Проход. С другой стороны – еще две койки. И на всех люди под простынками лежат. Сглатываю и открываю рот. Надо что-то сказать, но что? Скажу «а-а-а-а-а-а».
– А-а-а-а-а-а!
Подходит мужчина, видать, врач.
– О, какой прогресс! – говорит. И простынку поправляет бережно так. – У тебя всё будет хорошо… Еще день тут, потом в палату. Муж, – говорит, – весь извелся уже. Хотя он молодец: если бы тебя к нам сам не привез, то не спасли бы…
– Дети? – шепчу. – У меня будут дети?
– Какие дети?! Ты в кардиологии, а не роддоме.
– Я хочу троих детей, я… – И пытаюсь привстать.
– Хочешь – родишь! А будешь дергаться – привяжу! Отдыхай… – Он уже, смотрю, и не рад, что я «а-а-а-а-а» сказала.
…Первой родилась девочка. Светланой назвали. Года через три буду еще рожать! Мальчика. Или девочку, уж как выйдет. А потом еще. Ведь все условия есть; да и свекровь со свекром – золотые люди… А Олега – повысили! Он теперь всем узлом связи заведует. Ходит такой знаменитый и важный; а я смотрю на него и смеюсь. Но по-доброму, конечно.
Вот сейчас еще обживемся… Нет, то есть когда уже и другие дети появятся, тогда!
Тогда я своим и позвоню. Интересно, что за квартиру им дали и где? Я соскучилась ужасно! Виданное ли дело: днем со Светочкой вожусь и Олежку обихаживаю, а ночью уроки с Колюшкой делаю да близняшек наряжаю… А Сашка жалуется: «Сколько работаю, а всё никак не повысят!» Ну ничего, терпение и труд всё перетрут.
* * *
…Самое страшное оружие, от которого нет спасения, – это жизнь! Потому что его придумал Бог. А оружие, несущее смерть, придумал человек. Думаю, что им смешно мериться силой: слишком разные у них весовые категории.
Натуральная жизнь
Креативный менеджер Роман со смешной фамилией, которую я не хотел бы озвучивать, проснулся ранним утром выходного дня. Проснулся другим человеком. Роман внезапно испытал почти физическое отвращение к фальшивой, «пластмассовой» действительности, ежедневно окружавшей его: от колбасы и пива до кинофильмов, книг и музыки. Да и человеческих отношений тоже.
Это неприятие зрело в нём подспудно длительное время; однако оно не выходило за рамки дежурного возмущения фальшивыми продуктами, книгами, телепередачами, которыми, что греха таить, мы все возмущаемся время от времени, особенно после очередных громких разоблачений нечестных производителей того или иного.
