Город Александров находится на 101-м км от Москвы и, не знаю, с каких пор, является местом ссылки всяких, кто не уживается в столице. Думаю, что привычка ни с чем и ни с кем сразу не соглашаться, в какой-то мере, у меня – следствие долгого пребывания в этой «несоглашательской» атмосфере. Припоминаются наши юношеские беседы о том, кто кем будет. Я в шутку говорила: «Я буду или научным работником или предводителем шайки разбойников типа Робин Гуда или Дубровского». Со времени возвращения в Александров мы и стали ездить к бабушке на лето. От тех времен у меня осталось два неприятных воспоминания. Говор у меня был украинский. Деревенские девчонки часто просили произнести: «Галя, гляди, голуби летят». Я произносила, естественно, очень смягчая букву «г», а они покатывались со смеху. Я не понимала, почему, и как-то было не по себе. И еще я впервые узнала, что я – левша. За длинным столом у бабушки дети и взрослые обычно сидели впритирку, ели, например, картофельник (картофельное пюре с молоком, запеченное в русской печи – вкуснятина!), из большой общей плошки. Я брала ложку в левую руку и тут же получала сильный тычок в мой маленький пятилетний бок. Чувствительно. Ложку приходилось перекладывать. До сих пор, когда я за столом одна – ем левой. Значительно вкусней! Из тех времен помню очень яркую картинку. Купаться мы ходили на речку Чурку, сначала по косогору, где росла вкуснейшая клубника, не та, что в наших садах, а настоящая, полевая. Потом шли по длинной тропке в пойме реки. Был и другой путь. Вверху косогора располагался большой бабушкин сад. Там спела малина, смородина, вишни. Рядом была пасека и той дорожкой ходить мы опасались. Но однажды на обратном пути моя сестренка Женя не утерпела, уж очень ей захотелось полакомиться ягодами, и пошла верхом. Идем мы с подружками, вдруг слышим крик: «Пчелы, огонь. Пчелы, огонь!» Смотрим, бежит наша Женя, машет панамкой, а над ней рой пчел кружится. Деревенские девчата ей закричали: «Ложись, ляг и не двигайся!». Женя легла и пчелы от нее улетели. Тогда впервые я увидела, как важно в момент опасности затаиться и не двигаться (freezing – замирание). (Этот врожденный рефлекс затаивания, присущий всем живым существам, сейчас изучает на нейронном и молекулярном уровне моя дипломница, ныне доктор биологических наук Ирина Вячеславовна Павлова). Потом Женя температурила, ее укутывали в мокрые простыни, вынимали из нее жала пчел. Зато ближе к осени, когда стали качать мед, ей налили целую кружку меда – в утешение.
После войны, когда случилась беда с дедом, отца отправили в наказание за то, что сообщил об этом не сразу, а спустя две недели, замполитом в штрафной полк в г. Максатиха. Я тогда как раз поступала в МГУ. Надо сказать, никаких препон мне в связи с дедом и отцом не чинили. Будучи золотой медалисткой, я поступила на биофак без экзаменов. Отец мечтал, чтобы я училась на философском, поскольку сам читал книги по философии запоем. Но у меня был ум конкретный, приземленный. Умер отец в 73 года, в наклонку поискал затерявшуюся шахматную королеву. Я тогда уже закончила МГУ, училась в аспирантуре при Институте ВНД и НФ РАН, разводилась с первым мужем, вышла замуж вторично, растила дочку. Отец во всем помогал, советуя относиться ко всем жизненным передрягам философски.
Мама – Анна Константиновна Орлова. Чудесная моя мама. Прадед наш по линии дедушки был цыганом. Поэтому мама была красавицей. Карие глаза, каштановые вьющиеся волосы. Мама была городской житель. Отец ее сначала был сапожником, потом у него было свое дело – кондитерский магазин, благодаря которому он обеспечил детей (три сына, одна дочка) жильем. С 1917 г. – снова сапожник. Конкретная специальность никогда не помешает. Умер рано, ухаживая за женой, которая заболела тифом. Ее выходил. Бабушку по маминой линии я видела, когда мне было три месяца. Мама приезжала из Керчи на ее похороны. Судя по фотографии, она была очень строгой и серьезной женщиной. Но мама о ней почти не рассказывала. Мама вообще была очень немногословной. Нас всех любила безмерно. Во время войны мы жили впроголодь.