Михаил Николаевич Ливанов – один из основоположников электроэнцефалографии (рис. 2–4). в Институте ВНД и НФ работал заведующим лаборатории электрофизиологии условных рефлексов вначале по совместительству (основная работа в Институте Биофизики РАН, где он «заработал» лейкемию), а с 1961 г. перешел в наш Институт полностью вместе с частью своей лаборатории. И работали мы с ним до самой его кончины. Ему посвящена большая статья, написанная мной совместно с А. Н Лебедевым в журнал «Успехи физиологических наук» (2007) к 100летию со дня его рождения и сделан большой доклад в Институте ВНД и НФ на конференции, посвященной этому юбилею. Доклад назывался: «М. Н. Ливанов – добрый учитель и основатель новых путей в науке».
Собственно основные положения доклада – в статье в Успехах. М. Н. Ливанову я безмерно благодарна за возможность на протяжение многих лет работать в творческой атмосфере его лаборатории, за неизменный вопрос в начале научного года: «Галя, ну чем ты будешь в этом году заниматься?», за часто повторяемые слова: «Если хочешь что-то сделать в науке, не меняй тематику, делай то, в чем видишь смысл своей работы». Тематику по нейрофизиологическим механизмам внутреннего торможения он как бы отдал мне на откуп. Сам ею не очень интересовался. Его занимали другие проблемы… Правда, однако, однажды он заинтересовался проблемой торможения в нервной системе вплотную (Ливанов, Нейрокинетика, 1965). Потом снова переключился на пристальное изучение роли синхронизации в реализации активных форм поведения.
Задачей моей кандидатской диссертации было изучение ЭЭГ в процессе обучения. Перед моими глазами прошли километры бумаги – многоканальной записи ЭЭГ при разных состояниях и при обучении кролика – экспериментального объекта. Была прочитана вся имеющаяся к тому времени литература про ЭЭГ и животных и людей. Сейчас я четко знаю, что ЭЭГ – это продуктивный показатель состояния здорового мозга, сна, бодрствования, активности, торможения и растормаживания. По ЭЭГ можно также судить о разного рода отклонениях от нормы в ту или иную сторону. Особенно информативны параметры ЭЭГ при обследовании больных с эписиндромом. Но содержание психики в ЭЭГ не отражается. Так что, когда я прочитала в Интернете, что некие «ученые» в Америке начали выполнение проекта по разработке методики чтения мыслей человека на основе формы ЭЭГ, то подумала: «На какие ухищрения не идут люди, чтобы получить деньги на пропитание». Правда, ведущий проекта предусмотрительно сказал, что эта работа долгая, трудная, и вообще чтение мыслей по ЭЭГ будет возможно только при условии, что испытуемый будет на это согласен. Этот проект полностью идентичен притче о том, как Ходжа Насреддин за хорошую плату, стол и дом взялся в течение 15-и лет научить ишака говорить. В своем кругу он объяснил, что ничем не рискует. За это время или шах умрет, или ишак подохнет.
Кандидатскую диссертацию я благополучно защитила в 1962 г., имея в своем животике пятимесячную личность – сына, Дмитрия Николаевича Парфенова. Первый брак у меня был недолгим. Но в нем родилась дочь Ольга Игоревна – талантливая художница, а потом появилось трое чудесных внуков. Второй брак – жизнь с чудесным человеком, Николаем Николаевичем Парфеновым, длился 42 года и был как счастливый сон. Надо сказать, что мы оба были байдарочниками. Проплыли все реки Европейской части СССР, обычно вместе с сыном и дочкой. Отдых на реке восстанавливал силы, был основой хорошего рабочего настроения на весь последующий год. Забегая вперед, расскажу, как целительное действие такой формы отдыха особенно проявилось перед защитой докторской диссертации. По разным причинам и написание и формальная подготовка к защите проходили не гладко. Устала я до чертиков, и морально и умственно. Летом 1977 г. Николай Николаевич и сын Дима все взяли на себя: купили билеты, продукты, упаковали вещи и почти насильно, я очень сопротивлялась (не могу, не хочу), довезли меня до Максатихи – поселок в верховье Мологи, притока Волги. Утром я проснулась, вышла из палатки и впервые за предыдущие месяцы ощутила покой в душе. Палатка стояла на берегу, между редко стоящих раскидистых сосен. Солнце уже согрело высокий берег. Теплые сосновые иголки под босыми ногами всегда вызывали у меня состояние блаженства.
Над рекой стлался густой туман. Напротив, на другом, низком, берегу в тумане плыли верхушки стогов сена. Река, прозрачная и холодная, стремилась от меня в далекие края, в Рыбинское водохранилище. И здесь, и дальше, до самого водохранилища, у реки Мологи обычно один берег был низкий, другой высокий. На высоком берегу – бескрайние леса, а там грибы: белые, маслята и моховики с бархатными шляпками, черничные поля. Там, на Мологе, совершенно независимо от моего сознания сложились вирши: