…Допрашивать Павла Григорьевича или Пауля-Генриха, не отвлекая от роли приманки и не привлекая излишнего внимания, приходилось за пределами базы, в городе. Для чего заключённого «П.Г. Севрюгина» типа как за примерное поведение перевели на поселение. И то, от греха подальше, встречи полковника Овчарова с бывшим старшим военспецом проводились не у чрезмерно бдительной хозяйки, где произошло «поселение», а на конспиративной квартире.
…– Я понимаю, что это прозвучит не слишком убедительно, – устало снял Павел Григорьевич круглые очки и принялся протирать их краем деревенской выбивной скатерти. – Но я и в самом деле не знаю, какие в точности… и даже какого рода изменения в систему распознавания внёс этот доморощенный Кулибин. Хотя бы потому, что внёс он их, как выяснилось, в последние минуты перед испытаниями «изделия».
– И даже не поставил вас в известность? – иронически хмыкнул Овчаров, глядя на инженера с добродушием председателя колхоза, который только что счастливо избежал расстрела, свалив порчу колхозного имущества на тракториста МТС.
Приговорённый ещё в Крыму, переименованный в степи под Мелитополем и опознанный на Кавказе, Павел Григорьевич Бреннер промолчал, уставившись на край скатерти.
– Значит, он скрыл от вас эти свои новаторства, – снисходительно кивнул Овчаров. – Почему?
Бреннер выразительно пожал плечами. Как-то не хотелось ему признаваться, что если перед смекалкой «Кулибина», как механика, он готов был снять шляпу, то к его потугам инженерный гений относился с известной ревностью, – а следовательно, весьма долго и тщательно проверял бы все выкладки, прежде чем допустить изменения в «мозгах» торпеды. Тем не менее, будучи воспитанным в европейском духе рациональной справедливости, на следующий вопрос полковника: «Мне кажется, вы не считаете, что это он сделал, – Овчаров неопределённо помахал пухлой ладошкой, – …из каких-то вредительских соображений?» – Павел Григорьевич ответил твердо: «Не считаю».
Бреннер нацепил дужки очков, хоть и дрожащими руками, но аккуратно, и даже приосанился, запахнув полы видавшего виды пиджака.
– Совершенно не считаю. Я даже уверен, что Лёвка Хмур, – он скрипуче прочистил горло. – То есть, воентехник Хмуров, конечно, вполне порядочный человек и гражданин, и предан… – Павел Григорьевич, разгорячившись, как-то даже подзабыл, чему там быть преданным поучал комиссар Овсянников на нудных своих политзанятиях, так что сказал только растерянно: – Всему, чему надо.
– Тогда что же? – усмехнулся начальник флотского Смерша в ладонь, по обыкновению, подпиравшую подбородок. – Что им, по-вашему, двигало?
– Это трудно объяснить без привлечения специальных технических понятий, – начал Павел Григорьевич извиняющимся тоном, но, заметив нетерпеливую гримасу полковника, продолжил, почти сердясь: – Я думаю, Хмуров пытался усовершенствовать систему распознавания искусственных и естественных помех, отвлекающих торпеду от цели. Но получилось так, – раздражённо развёл он руками, – что не столько усовершенствовал, сколько усложнил систему, ввёл какие-то излишние блокировки, вот она и не сработала.
– Значит, Хмуров не планировал сорвать испытания? – равнодушно, словно для протокола, уточнил Овчаров.
– Совершенно уверен, – решительно подтвердил Павел Григорьевич. – Ни сорвать приёмку «изделия», ни как-либо его испортить.
– Почему же тогда сбежал? – закономерно спросил полковник.
– Когда увидел, что меня тут же арестовали? – негромко, но с горькой иронией уточнил, в свою очередь, инженер и подслеповато прищурился на Овчарова поверх круглой оправки очков. – А вы мне сейчас поверили?..
Пришла очередь подполковника красноречиво промолчать.
