Но дворик, выложенный каменными плитами, вытертыми если не столетиями, то десятками лет неутомимой суеты сует, оказался всё-таки слишком, точнее – неожиданно просторным. Кое-что от его периметра, что уходил в тень под обычными азиатскими террасами, Яков не учёл-таки.
Эмка резко отвернула, почти вынырнула из-под бампера полуторки и метнулась под дощатую веранду, отчаянно заскрежетав лоснящимся чёрным боком по чугунному столбику.
– «Уйдёт, сука!» – успел подумать Яша, и уже увидел рубчатый протектор запаски на её заду, как раздался грохот и рефлекторный визг тормозов.
Войткевич выскочил на подножку форда. Лейтенант Новик стоял в кузове грузовика с выражением лица великого лейб-хирурга Пирогова, крайне заинтригованного исходом только что проделанной операции.
Один из бидонов, между которыми всю дорогу швыряло и катало старшего лейтенанта, провалил лобовое стекло эмки.
– Кажется, с подписанием протокола допроса Задоеву придётся теперь потерпеть, – поскрёб Яков трехдневную рыжеватую щетину.
– Не думаю, – утёр пыль и пот тыльной стороной ладони Саша. – Я на водительское место кидал.
Действительно, довоенная «М-1» была с разделённым лобовым стеклом, и бидон отсвечивал солидолом с левой стороны, а это значило…
Переглянувшись, лейтенанты мгновенно соскочили с машины – Войткевич со своей подножки на широкую подножку легковушки, Новик – прямиком на крышу. Но гулкий удар обеими его сапогами не произвёл на пассажира впечатления. Тот сидел, как говорится, ни жив ни мёртв, механически вытирая кровяные брызги с левой стороны пергаментно-бледного лица, на котором особенно отливал синевой вполне «геройский» шрам.
– Ну, чем брал, Иуда? – выволок его за локоть из машины Войткевич. – Марками, сребрениками или обещанием всех благ в загробном будущем Третьего рейха?
Замкомандующего радиотехнической службой КЧФ Задоев посмотрел на него прозрачным невменяемым взглядом. Должно быть, всё ещё не верилось Иуде…
«Nicht allen dem Kater die Fastnachtswoche», – злобно процитировал Яков старинную немецкую поговорку. – «Не всё коту “Октоберфест”».
Но оказалось, что и «не всё коту масленица». Характерная «сорочья» очередь из немецкого автомата с какой-то восточной безоглядностью, будто кто палил, не глядя, задрав над головой «шмайссер», прозвенела по чёрной крыше эмки, вскрывая её, как консервную жесть, и сметая с неё лейтенанта Новика…
– Кажется, я теперь понимаю, почему вы настаивали, чтобы именно агент «Еретик» перехватила шифровку с дезинформацией в штаб русского флота, – укоризненно пробормотал капитан-лейтенант Нойман, обращаясь почему-то к самому рейхсфюреру, то есть к его парадному фотопортрету в никудышном «походном» багете министерства пропаганды. – Но как? Почему? Почему вы предполагали, что «Еретик» провален?
– Ну… – протянул гауптштурмфюрер Бреннер, ревниво осматривая маникюр на уцелевшей руке (после утраты кисти другой, – тем более ревниво). – Конечно, было бы куда романтичней сослаться на интуицию. Но нет, – спрятал он руку в тонкой нитяной перчатке. – Анализ радиопочерка.
Мартин Нойман, отвернувшись от портрета в коричневатой, – и впрямь, походной, дымке виража, – посмотрел на него с раздражением. Дескать, сами не по плакатам гитлерюгенда читать учились.
– Есть, знаете ли, у всякой дезинформации… неважно чьей, – небрежно махнул Карл-Йозеф Бреннер другой перчаткой, – …одна, я бы сказал, театральная особенность. Страх актёра, что ему не поверят, когда нечто многозначительное в его монологе проскальзывает как малозначимое.
– Я, знаете ли, как-то больше по солдатским казино да офицерским варьете, – с наиграным уничижением развёл руками капитан-лейтенант. – Так что мне это ваше театроведение или высоколобая критика даётся с трудом.
– Да и нет никакой критики, герр капитан, – с не менее наиграным прямодушием отмахнулся гауптштурмфюрер. – Просто стоит паяц при свете рампы и мается: то ли ему значительно подмигивать в зал и воздевать палец, когда он говорит, что у соседки Августы кошка сдохла… – Лицо Карла-Йозефа приняло выражение крайней, почти потусторонней загадочности. – То ли сказать об этом, как о действительно совершеннейшем пустяке, так, между прочим?
Лицо гауптштурмфюрера при этом и впрямь исказила гримаса вполне дурацкая.
– Ну и кто, между прочим, сдох? – понемногу теряя терпение от всей этой идиотской пантомимы, с грохотом угнездился на простом стуле Нойман.
– Боюсь, что наша «Еретичка», – иронически отреагировал на эту его репризу Карл-Йозеф. – Когда она передавала нам шифровку от вашего штабного резидента о возможном скором восстановлении подбитого «Молотова», в ней чувствовалось спокойствие сродни безразличию.
– А ей, и впрямь, особенно радеть за нашу победу как-то… – начал было Мартин, но коллега из «сухопутного абвера» его бесцеремонно перебил:
