Наступило восьмое декабря, праздник Непорочного зачатия; сельские жители считали этот день официальным выходным, днем начала зимы. Для верующих, а их было большинство, этот день являлся одним из самых почитаемых праздников церковного календаря. Для всех же остальных он символизировал начало подготовки к празднованию Рождества. Когда-то его отмечали в последний день недели, во всех домах зажигались свечи, комнаты украшались принесенными из лесу ветками и цветами, засушенными заранее, в конце лета. Готовились рождественские вертепы, а в некоторых городах и деревнях устраивались рождественские базары. Но только не в этом году.
Как только начало светать, София выглянула в окно, посмотрела на серое небо, которое казалось суровым и твердым, словно камень, и услышала колокольный перезвон. И на том слава богу… но как же случилось, что нацисты смогли навязать прекрасному тосканскому небу собственные характерные свойства? Она снова легла на кровать и стала слушать звон колоколов.
Чуть позже ее позвали в главную гостиную. С тяжелым сердцем она обнаружила там Шмидта; он стоял к ней спиной, заложив руки за спину, и смотрел в окно на башню. Какой он все-таки высокий, худой и сутулый, какой усталой выглядит вся его фигура! Ей даже стало почти жалко его. Услышав ее шаги, немец немедленно повернулся к ней. Сумрачное лицо его не предвещало ничего хорошего, но она все-таки заставила себя улыбнуться:
– Господин комендант, я рада снова вас видеть. Но хоть немного солнышка сегодня не помешало бы, вы согласны? Присядьте, пожалуйста. А я сейчас прикажу принести кофе и свежих булочек.
София прервала свою светскую болтовню, и как раз вовремя.
– Вы очень добры, графиня, но сегодня я не голоден.
– Правда? Ну что же, садитесь, пожалуйста. Удобнее всего в красном бархатном кресле или вот в вольтеровском.
Он направился было к бархатному креслу, но остановился и встал с ней рядом, причем так близко, что она почуяла, как от него пахнуло луком.
– Тогда чем я могу быть сегодня вам полезна? – спросила она.
– А вот это, сударыня, – улыбнулся он, – будет зависеть от капитана Кауфмана.
Сердце ее сжалось.
– А он разве здесь? – спросила она.
– Скоро будет.
Интересно, подумала она, что он знает… или, если точнее, что, по его мнению, знает она.
– Ваш муж все еще в отъезде?
– Да, но скоро, надеюсь, вернется.
– Это хорошо, – кивнул он. – Мне неприятна мысль о том, что вы здесь одна.
На это София ничего не сказала, но поймала себя на том, что сжимает кулаки.
– У вас сегодня какой-то нервозный вид… вас что-то беспокоит?
Ей вдруг захотелось крикнуть ему в лицо: «Разумеется, беспокоит! Еще как беспокоит! А вы как думаете?»
– Вам не о чем беспокоиться, графиня. Во всяком случае, я на это надеюсь.
– А скажите, господин комендант, вы были врачом?
Он озадаченно посмотрел на нее.
– Я имею в виду, раньше. Вы были врачом?
– Что навело вас на такую мысль?
– Вы так задаете вопросы… словно сочувствуете. Наверное, вы человек сострадательный, – проговорила она и быстро сменила тему: – Хотите что-нибудь сыграть? Фортепиано в вашем распоряжении.
– Как это мило, – сказал он. – Впрочем, вот и капитан Кауфман. А я лучше пока прогуляюсь вокруг дома. Погляжу, не обещает ли сегодня солнышко нас порадовать.
Он улыбнулся ей и вышел из комнаты.
– Графиня, – проговорил, входя, Кауфман. – Вы хорошо себя чувствуете?
Она кивнула и попыталась изобразить самоуверенную улыбку, но, взглянув на него, поняла, что улыбочка получилась довольно робкая.
– Итак, – сказал он, – у меня к вам есть несколько вопросов.
Она снова выдавила из себя улыбку:
– Прежде всего, капитан Кауфман, я распоряжусь, чтобы нам принесли каких-нибудь пирожных.
– Вы до сих пор не завтракали?
– Нет. Я сразу спустилась сюда.
Должно быть, он вообразил, что она сейчас позвонит в колокольчик. Но она оставила его одного, вышла и прислонилась спиной к двери в коридор, быстро и судорожно дыша и изо всех сил пытаясь успокоиться. Чтобы снять напряжение, ущипнула себя за переносицу. Ей сейчас ужасно хотелось бежать отсюда куда-нибудь подальше, но она взяла себя в руки и направилась на кухню, где обнаружила Анну, которая пыталась успокоить плачущую Габриэллу.
– Он уже ушел, мадам? – спросила Анна.
– Нет. Я пришла попросить какой-нибудь выпечки. Если я сейчас не поем, то, думаю, упаду в обморок, хотя желудок так скрутило, что даже не знаю, смогу ли проглотить даже кусочек.
– Сейчас попрошу служанку, она принесет вам чего-нибудь.
– Ты что-нибудь узнала? – спросила София, кивая на Габриэллу, уткнувшуюся в юбку сестры; ее собачонка Бени жалобно повизгивала.
Анна лишь пожала плечами.
– Ладно, мне лучше вернуться в гостиную.
– Зачем он пришел?
– Пока не знаю. Он очень хитрый, себе на уме.
Наконец София покинула кухню; перед тем как снова войти в гостиную, она расправила плечи. Немец повернулся к ней, его невыносимо надменные водянисто-голубые глаза словно хотели просверлить ее насквозь.
– Я вам говорил о том, что вы очень напоминаете мне мою тетушку?
– Простите, не помню.
Он холодно улыбнулся:
– Ну что ж… Впрочем, мне кажется, говорил. Графиня, вы любите танцевать?
