— Да помню за ним такое, — подтвердил вождь. — Бывало, такого натворит, что сам не знает, чего хотел изначально. А вот скажите, товарищ Архангельский, нет ли в планах вашего, так сказать, верховного главнокомандования возвращения?
— Куда, на нашу грешную землю?
— Он что, на небе живёт?
— Кто?
— Кузьмич наш. А, понимаю, аллегория. И всё же?
— Нет, не собирается. Окончательно и категорически не собирается, товарищ Сталин. Знаете, ему вообще не хочется заниматься политикой в масштабе одной страны. Скучно.
— И тем не менее…
— Развлекается по мелочам, если вы имеете в виду наше последнее задание.
Иосиф Виссарионович опять помрачнел. Видимо, перспектива, пусть и гипотетическая, появления Владимира Ильича его нисколько не радовала. Согласен, я бы тоже не был в восторге. Вот так работаешь, поднимаешь страну, возвращаешь профуканные предшественником территории… Как вдруг появляется кто-то на всё готовенькое, и это готовенькое традиционно отправляется псу под хвост. Не знаю как Сталин, а я бы удавил… Несмотря на то, что сам эту мистификацию и придумал. Оно, конечно, выгодно, иметь такую страховку, но за товарища Сталина обидно. Особенно Израилу, мечтающему о маршальских погонах.
— Ладно, — Иосиф Виссарионович улыбнулся. — Вождь мирового пролетариата имеет право на невинные развлечения. В разумных пределах, конечно. Иначе те же самые пролетарии могут неправильно понять.
Это на что он намекает, на моё происхождение? Так оно само подходящее, соответствующее линии партии. На недавнем пленуме ЦК чётко определили виды и категории рабочего класса, признав ранее действовавшие теории устаревшими и противоречащими текущему моменту. Так, например, Алексей Львович Акифьев теперь пролетарий духовного труда, а я — военного. Интеллигенция, преимущественно техническая, так и осталась прослойкой между городом и деревней, а творческая признана деклассированным элементом с выдачей паспортов жёлтого цвета. Замена документов разрешалась только после прохождения действительной военной службы, что позволяло впоследствии надеяться на признание работниками умственного труда со свободным графиком. Зато сейчас, по свидетельству Климента Ефремовича, чуть не в каждой роте есть строевая песня, написанная собственным композитором.
— Впрочем, причуды товарища Кузьмича нас не касаются, — Сталин подвёл краткий итог нашей беседы. Но оставлять меня в покое был не намерен. — Так что вы думаете, Гавриил Родионович, по поводу предложений из Ватикана?
— А чего там думать? Мощи принять с благодарностью, с остальным — нахрен!
— Это почему же?
— Дабы не уронить престиж Советского Союза на международной арене, товарищ Сталин. Не стоит вступать в переговоры с шантажистами. Более того, в ответ на столь наглые просьбы нужно выдвинуть свои, желательно невыполнимые.
Иосиф Виссарионович усмехнулся. Видимо, вспомнил прошлогоднюю неприятную ситуацию, в которую попал по вине Будённого. На одном из дипломатических приёмов слегка подвыпивший Семён Михайлович отловил турецкого посла и в категорической форме потребовал предоставить военно-морскую базу для Черноморского флота в районе Анталии. Потребовал, и тут же об этом забыл. А коварные турки согласились, выторговав хоть и небольшую арендную плату, но наличными и за двадцать пять лет вперёд.
— Какие же условия мы можем выставить, товарищ Архангельский? Чем может Ватикан заинтересовать нашу страну?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Разве что папа римский официально наложит интердикт на территорию Финляндии.
— А смысл? Финны — протестанты.
— Это их проблемы. Главное — пусть швейцарские гвардейцы лично привезут буллу об отлучении. Они по какому ведомству числятся?
— Берии-младшего, а что?
— Вот и замечательно, пусть поработают. А мы поможем. Со своей стороны.
Да, красиво я сказал. Только мы не успели.
— Пива бы сейчас, — мечтательно произнёс Ворошилов, отплёвываясь красной, с зубным крошевом, слюной.
— Ага, холодного, — согласился Сергей Сергеевич Каменев и, зачерпнув пригоршню грязного снега, вытер потное лицо. — И сигара бы ещё не помешала.
— Вот это — пожалуйста, прикурить нам дадут. И марципанов отсыпят по самое небалуйся.
— Грубый ты, Клим.
— Есть такое. Патронами бы поделился, твоё благородие.
— Я бы попросил…
— Жалко? Могу на гранату сменять.
Каменев промолчал. Да и чего говорить, если почти весь боезапас израсходовали ещё у станции, которая сейчас горела, поднимая к небу чёрные столбы дыма. Видимо, огонь добрался до цистерн с мазутом, пришедших в котельную обогатительной фабрики. Пятьдесят восьмой ударно-штурмовой батальон, в который генералы приехали с инспекцией, пытался окапываться у Белой речки, перекрывая единственную дорогу на Кировск. Сюда отступили после неудачной попытки отбить хотя бы железнодорожные пути, на которых стояли два вагона с миномётами. Не получилось, только потеряли в четырёх атаках около роты. А теперь те самые миномёты с короткими передышками упрямо долбили по позициям батальона. Бойцы-ударники, а честно сказать — штрафники, отвечали на обстрел короткими бесполезными очередями.
