На самом деле ничего странного в этом не было. В СССР были крупные мастера, режиссеры, руководители театров, но никому из них не удалось создать своей театральной империи и править ею три десятилетия, а попутно – преодолевая железный занавес – завоевать подмостки иных стран, получить мировое признание. БДТ Товстоногова был популярен во всем мире, его труппа гастролировала по всему свету. Недаром Олег Басилашвили говорил, что в сравнении с коллегами из других театров артисты БДТ чувствовали себя как «сборная по футболу, выигравшая чемпионат мира». За границей мастером было поставлено 11 спектаклей. В Японии даже организовали Общество любителей искусства Большого драматического театра».
При этом Георгий Александрович был категорически чужд какого-либо «низкопоклонства». Борис Покровский приводит в своих воспоминаниях показательный эпизод:
«В Лондоне мы с ним встретились как-то на международной конференции. Я от Большого театра, он от Ленинграда. Нас пригласили на королевский бал, и это означало, что надо прийти во фраках. Я, как дурак, стал искать фрак, бросился в посольство. Гога решительно отказался: “Мы не какие-нибудь мальчишки. Мы просто не пойдем”. Назревал скандал. Он сказал: “Пусть”. Наши коллеги из Польши, Болгарии, ГДР, узнав о нашем официальном отказе от приглашения на бал, присоединились к нам. Буквально через 30 минут королева дала разрешение приходить кто в чем может. Гога на это прореагировал так: “Вот так и надо с ними”. Ну а в нашей с ним реакции на установку проявилась разница характеров, жизненной позиции. Подумать только: какой-то Товстоногов каким-то образом изменил весь лондонский сюжет. Это воля и расчет. Он просчитывал всегда на много шагов вперед и так решителен был всегда».
Георгия Александровича часто называют «императором», но он был в первую очередь верховным жрецом своего театра, которому служил самозабвенно и требовал такого же служения от других.
«Режиссура – это труд, – говорил Товстоногов. – Она требует полной отдачи, всего человека, всей жизни. Внешне жизнь режиссера протекает так же, как и у всех людей. Но подлинная, настоящая его жизнь, незаметная для окружающих, вся занята только театром. Режиссер все видит, слышит, чувствует под углом своей профессии. Ему и сны снятся не такие, как всем прочим людям. Если нет одержимости – не надо заниматься режиссурой. У подлинного таланта есть потребность отдать его людям, не требуя награды. В театре надо не служить, а совершать служение».
Сергей Юрский весьма точно определил БДТ, как «театр типа государства Ватикан»: «Огромное влияние вовне и твердая иерархия внутри. Отборные проверенные кадры. Размах и качество во всех областях деятельности. Возможны отдельные срывы, конфликты, недовольство, даже интриги, но это сравнительно мелочи, пустяки. Все покрывает, искупляет и поправляет безоговорочный авторитет и святость Папы. Нашим Папой – признанным и любимым – был Георгий Александрович Товстоногов».
Сам «папа» называл свой «режим» добровольной диктатурой. «Я исповедую принцип добровольной диктатуры, – говорил он. – Диктатуры, построенной не на власти, не на страхе, а на доверии, уважении и заразительности».
Папа… Император… Диктатор… Заботливый к своим подданным и любимый ими, но в то же время суровый и жесткий во всем, что могло нанести урон его империи, а иногда и его власти в ней. Любя актерскую импровизацию, если она не шла вразрез с его замыслом, он не любил актерского своеволия. Так начался разлад со Смоктуновским, человеком по самой сути своей не могшим быть одним из подданных, по своему характеру всегда остающимся той «кошкой, что гуляет сама по себе». Иннокентий Михайлович сперва пробовал вносить свое понимание в роль Мышкина, и это не находило сочувствия режиссера. Затем актер, уже весьма востребованный в кино, стал предлагать пьесы, в которых ему хотелось бы играть. Критик Борис Поюровский, однажды зашедший к Товстоногову после очередного показа «Идиота», стал свидетелем следующей сцены:
«Пока мы обмениваемся впечатлениями и говорим на разные темы, приоткрывается дверь и на пороге появляется Смоктуновский.
– Можете меня поздравить. Сегодня наконец-то приняли фильм “Друзья и годы”.
– Очень рад, поздравляю!
– Дело в том, что режиссер Соколов, который снял эту картину, сейчас какое-то время будет совершенно свободен. Мы тут наметили с ним распределение ролей для “Живого трупа”. По-моему, может получиться занятный спектакль.
Смущенно улыбаясь, Смоктуновский извлек из кармана сложенный вчетверо лист и протянул его Георгию Александровичу. Тот не пошевелил пальцем. Таким образом, протянутая рука Смоктуновского на какое-то время повисла в воздухе: Товстоногов выдерживал паузу. Он глубоко затянулся. Веки сперва заметно сузились, затем невероятно расширились. Мне даже показалось, что глаза его готовы вот-вот вырваться наружу. Георгий Александрович снял очки, выпустил дым через ноздри и внешне совершенно спокойно сказал:
