– Вот сейчас, когда вы выйдете на Фонтанку, спуститесь всего один квартал до площади Ломоносова, а оттуда уже буквально два шага сделайте по улице Росси до служебного подъезда Александринки. Там спросите, как пройти к Леониду Сергеевичу Вивьену. Он всячески приветствует актерскую инициативу и, я уверен, ваше предложение может его заинтересовать. Что же касается нашего театра, то здесь, извините, я решаю все сам, абсолютно единолично. И что ставить, и как. И кому играть. Так уж не взыщите…»
Это было жестко и, несомненно, весьма болезненно уязвило самолюбие Смоктуновского. Известен еще один случай, когда актер «выступил с инициативой», предложив для постановки пьесу Юджина О’Нила «Луна для пасынков судьбы», в которой мечтал сыграть главную роль. Но ответ был тем же… Иннокентий Михайлович ушел, а через несколько лет спектакль по О’Нилу стал режиссировать Евгений Лебедев, решивший попробовать себя в этом новом деле. Проба вышла не слишком удачной, и в итоге, как всегда в таких случаях, за дело взялся сам «император», и спектакль вышел в постановке Товстоногова.
Характерный эпизод приводит Олег Басилашвили:
«Мы были в Центральном комитете у т. Шауро, который возглавлял театральное дело в Советском Союзе. Т. Шауро сказал: “Я хочу, чтобы все присутствующие высказали свое недовольство советской властью”. Все окаменели: как можно сказать – я не доволен КПСС? Вдруг Георгий Александрович говорит: “Позвольте я скажу. Я прежде всего недоволен вашей политикой в области театра, я уж не говорю о другом. Вы боитесь всего. Вы топите, гнобите и уничтожаете театр в Советском Союзе. Из-за вас он гибнет. Вы делаете следующее: появляется молодой талантливый режиссер в театральном институте, он оканчивает институт, и вы направляете его ко мне в театр. Но если он действительно талантлив, мы с ним будем антагонистами, я и буду делать все, чтобы он не проявил талант в моем театре, ибо я вижу мир по-своему и не хочу, чтобы люди видели на той же сцене другой мир. Значит, этот молодой человек должен иметь свою площадку, свою сцену, своих единомышленников, и пусть он там расцветает, как Станиславский. Но вы же боитесь этого. Вот мое недовольство. Я поражен вашей трусостью, поражен этой политикой, которую вы называете политикой ЦК КПСС в области театрального искусства”. И вопрос был снят».
Приводя этот монолог, Олег Валериянович восхищается смелостью шефа, но важнее в данном случае иное. Важнее принцип двух медведей в одной берлоге, четко и откровенно обозначенный Товстоноговым. Он искренне радовался удачам коллег в иных театрах, но не принимал конкуренции в своем, о чем говорил прямо. Георгий Александрович полагал самой губительной ситуацию «театра в театре», создающую конфликтные ситуации в труппе, которая должна была быть коллективом единомышленников. Поэтому он был готов предоставить молодому режиссеру возможность поставить на сцене БДТ спектакль, но никак не готов брать такового в штат.
«Вот у меня был такой случай, когда у меня работал молодой режиссер, не буду называть его имени, который мне показался способным, и он мне помогал, он учился, – рассказывал «император». – Потом настал момент, когда он в другом театре поставил спектакль, пригласил меня на него, я посмотрел, и спектакль мне понравился. Режиссер сказал: “Ну, теперь Вы мне дадите ставить у себя в театре?” Я сказал: “Нет. Вы теперь сформировались как режиссер, я сделаю все, чтобы вы получили театр. Вы имеете право им руководить”. И мне удалось это сделать. Он стал руководителем ленинградского театра».
Молодым режиссером был Игорь Владимиров, и по протекции Георгия Александровича он действительно возглавил Театр имени Ленсовета. Примерно тем же путем прошли и другие руководители ленинградских театров – Зиновий Корогоцкий и Рубен Агамерзян.
Опасение двоевластия явилось причиной расставания с еще одним ведущим артистом БДТ – Сергеем Юрским, который всерьез решил заняться режиссурой. Разрыв стал болезненным для обоих, ибо Георгий Александрович был привязан к возросшему на его глазах с первых шагов актеру, как к сыну.
«Боялся ли я Гоги? – вспоминал Сергей Юрьевич. – Нет, этого не было никогда. На разных этапах я им восхищался, я возмущался, я огорчался, я обижался и каялся. Но страха перед ним не было никогда. Я любил этого человека, как своего второго отца, отца в искусстве. Я мог протестовать, но это был протест сыновний. Я всегда сознавал и говорил, что все мое от него. Мой уход был уходом из отчего дома. Мое охлаждение было драмой. Его отчуждение было отчим наказанием. Так я чувствую и верю, что это истинно».
Все началось с первой пьесы Юрского «Сфинкс без загадки» – о жизни молодежи.
– Вы знаете, вполне профессионально, я даже удивлен. Но дело в том, что такие пьесы уже есть. Она в общем ряду. Для постановки она бы меня не увлекла, – сказал Георгий Александрович, прочтя.
