Работа шла с большим энтузиазмом, с выдумками и всевозможными находками. Музыку к спектаклю писал выдающийся русский композитор Валерий Гаврилин, знаток народных песен, плачей и иного фольклора. Привлечены к делу были и четвероногие «артисты».
Олег Борисов, исполнявший в спектакле одну из главных ролей, Кистерева, вспоминал:
«Товстоногов придумал замечательно: в “Мешках” должны быть живые собаки. У Тендрякова в повести постоянно о них говорится. Они всякий раз, когда чуят беду, когда плохо их хозяину Кистереву, начинают завывать: “…то вперебой, переливисто, истошно-тенористо, с подвизгиванием, то трубно, рвущимися басами…” Товстоногов настаивал, чтобы мы с Давидом Либуркиным (второй режиссер
Видимо, он немного остыл, когда задумался, как это реально сделать. Если сначала речь шла о стае (“Что нам стоит в этом любимом народом театре завести стаю собак!”), то потом все-таки остановился только на двух: “Олег, нам нужны не откормленные, не респектабельные, а чахлые, которые в блокаду могли человека сожрать!”
Две чахлые собаки – такое задание получил Либуркин. Было ясно, что на живодерню поеду и я, так как я этих собак должен был к себе приручать.
На живодерне нас встретил молодой парень с удавкой. Попросил не обращать на нее внимания, потому что “это не удавка, а бросковый металлоаркан”, как пояснил он. Вроде как она перешла к нему от предыдущего инструктора. “Настоящий был садист”, – добавляет этот, молодой. Я его почти не слышу, потому что лай и скулеж – душераздирающий. Они ведь все чувствуют – кому дня три осталось, кому десять, но не больше. Им сделают укол, и они уснут. <…>
Морды высовывались сквозь прутья, а у одного пса – рыжего – были удивительные, полные любви глаза! Он сначала поприветствовал меня поднятием лапы: салют тебе! – и лизнул руку.
У этого инструктора работала “спидола”. Оттуда хрипела бетховенская “тема судьбы”. Меня в одну секунду оторопь проняла – мне показалось, что у них у всех человеческие глаза – не только у того рыжего. Значит, это такое наказание. В этой жизни человек совершает преступления, а в следующей – вот так за них расплачивается. И тебе придет очередь расплачиваться, и Либуркину, и этому инструктору. <…>
Инструктор вывел овчарку – ухоженную, с палевой холкой, уши стояли по всем правилам породы. В сердце кольнуло: такого пса грех не спасти от мыла. Инструктор погладил его против шерсти (так, оказывается, нужно их гладить) и произнес: “У богатеньких хозяев на постели валялся… Потерялся, видать…” Либуркин сохранял ледяное спокойствие: “Такой овчарки во время войны в Нижней Ечме быть не могло. Голод!” Овчарку увели, и я еще раз посмотрел на того рыжего “человечка”. Породы не определить: наверное, отец был колли, а мать – какая-нибудь дворняжка. Я сунул ему колбасу, которую принес с собой, а он… не взял. Тут еще встал на задние лапы черненький малыш, вот этот уж – совершенный дворняга, и стал сучить передними лапами. Взгляд прямой, как будто на мне застыл… Так их судьба и решилась – мы отобрали этих двоих.
Я подумал, что один будет Ваня, другой – Вася. Будущий Ваня – тот, который рыжий, – на новое имя откликнулся сразу… А тот, которого я хотел сделать Васей, не отзывался. Упорно. Поэтому остался Малышом. <…>
По дороге в театр Либуркин стал допытываться: почему Иван? почему человеческое имя? Перебрал в БДТ всех Иванов, кто бы мог обидеться. Но Иванов в БДТ оказалось немного, да и я для себя уже решил; я сам – сын Ивана, и мне не обидно. Иван, Родства Не Помнящий, – это будет его полное имя».
Собак после карантина поселили в специальном вольере во дворе БДТ. На вольере повесили табличку: «Никому, кроме Борисова и Хильтовой, собак не кормить». Эта надпись рассмешила довольного Товстоногова.
– Это правда, Олег, что вы каждый день встаете в шесть утра, чтобы их кормить? И что, кормите три раза в день? – спросил он Борисова.
– Кормлю и выгуливаю, – ответил актер. – Деньги театр выделил, по рублю в день на собаку.
– Хм… неплохие деньги…
Вскоре, однако, четвероногие «артисты» стали действовать режиссеру на нервы. Когда однажды Ваня зачесался, виляя хвостом, Георгий Александрович с раздражением напустился на Борисова:
– Почему он виляет? И что – у него блохи? Олег, вы мне можете сказать, почему у него блохи?
– Это он вас поприветствовал, Георгий Александрович!
– Олег, нам не нужен такой натурализм, такая… каудальность!
Последнего слова никто из присутствующих не понял, и, довольный этим обстоятельством, режиссер уже миролюбиво пояснил:
– Я забыл вам сказать, что это слово произошло от латинского «хвост». Я имел в виду, что нам не стоит зависеть от хвоста собаки!
