Я смотрела в лицо Альберта, но не видела его. В голове мелькали виды Парижа и фотографии Марии Кюри. Я давно восхищалась знаменитой ученой, удостоенной Нобелевских премий в 1903 и 1911 годах — по физике и химии.
Я не знала, что делать, но решилась согласиться на эту поездку. Но исключительно ради своих целей. Не ради Альберта.
Я всегда считала Цюрих центром всего академического и утонченного. Конечно, по сравнению с Нови-Садом, Качем, Прагой и даже Берном это так и было. Однако, идя по сияющим улицам Парижа под руку с Альбертом, рядом с мадам Кюри, когда мы отправились на ужин в компании ее дочерей и нескольких родственников-мужчин в качестве сопровождения, я поняла, что Цюрих по сравнению с изысканной французской столицей — провинция.
После неспешной прогулки по Венсенскому лесу — огромному, тщательно ухоженному парку на берегу Сены — Альберт спросил, почему он почти пуст. Мадам Кюри объяснила:
— Мне говорили, что последняя мода велит прогуливаться по парку только с трех до пяти часов. Сейчас уже больше. Приношу свои извинения, если вы надеялись полюбоваться на последние парижские фасоны.
— Мы никогда не заботились о моде, верно, Милева? А вы, мадам Кюри?
Из уст серьезной мадам Кюри неожиданно вырвался смешок.
— О моде? Боже мой, Альберт, никто никогда не обвинил бы меня в этом. Совсем напротив. И сколько раз я просила вас называть меня Мари?
Ее смех меня удивил, но ее ответ — нисколько. Было очевидно, что о моде она думает меньше всего. Вьющиеся, кое-как причесанные седые волосы и простое платье из черной тисненой материи придавали мадам Кюри такой суровый вид, что мне было даже как-то не по себе. Она выглядела типичной славянкой, особенно на фоне парижского стиля.
Мы вышли на один из широких нарядных бульваров, которыми по праву славился Париж. Когда мы шагали по тротуару, окаймленному высокими подстриженными деревьями, я вдруг почувствовала, как земля загудела под ногами. Я встревоженно взглянула на Альберта, но не успела спросить, откуда эта вибрация — мадам Кюри сказала:
— Это наша подземная электрическая железная дорога, так называемый метрополитен, или метро. Она перевозит пассажиров из одного конца города в другой — и обратно, если угодно, — по кольцу длиной в восемь миль.
Стоило мадам Кюри упомянуть об электричестве, как у них с Альбертом завязался разговор об этой таинственной силе, и Альберт стал рассказывать, как его семья пыталась организовать электротехнический бизнес. Мадам Кюри смеялась над пространным описанием неудач его семьи, и я видела, что Альберт нравится ей не только своим интеллектом, но и непринужденной манерой держаться. Я подумала, что эта очаровательная легкость должна быть приятна ей как передышка от обычного серьезного, формального тона, каким принято обращаться к лауреату Нобелевской премии. Видя мужа таким — излучающим непобедимое обаяние, которое он умел включать и выключать когда хотел, — я вспоминала Альберта моей юности. Того, каким он наедине со мной уже никогда не бывал.
Лицо мадам Кюри так и светилось во время этой оживленной научной беседы. В эти минуты я видела ту юную Марию Склодовскую, которой она была когда-то, — польскую студентку, стремившуюся преуспеть в тех дисциплинах, которые предназначались исключительно для юношей. Такую, какой была когда-то и я сама.
Пока они разговаривали, я думала, что Альберт, по своему нынешнему обыкновению, не пригласит меня принять участие в их беседе об электричестве. Я почтительно помалкивала и позволяла себе лишь любоваться омнибусами и трамваями, проносившимися мимо нас по бульвару. Какими устаревшими и медлительными были по сравнению с ними лошади и коляски, все еще ездившие по улицам Цюриха! То же чувство вызывали у меня и всевозможные кафе, мимо которых мы проходили по пути в ресторан: цюрихские заведения казались тесными и малочисленными в сравнении с этими бесконечными бистро, полными увлеченно беседующих посетителей.
Мадам Кюри взглянула на меня и спросила:
— А вы что думаете о внутреннем строении атомов, о котором говорил Эрнест Резерфорд на Сольвеевской конференции, мадам Эйнштейн?
Неужели мадам Кюри действительно хочет знать мое мнение? Я запаниковала: я не слишком внимательно следила за их разговором.
— Прошу прощения?
— Гипотеза месье Резерфорда, основанная на его экспериментах с радиоактивностью, так называемыми альфа-лучами, о том, что атомы почти полностью пусты, не считая крошечных ядер в центре и вращающихся вокруг электронов. Есть у вас какие-нибудь соображения на этот счет?
Когда-то мы с Альбертом непременно обсудили бы идею Резерфорда и пришли к собственным выводам. Но не теперь. Теперь этот вопрос застал меня врасплох. Заикаясь, я ответила:
— Я не имела чести слышать его доклад на конференции.
