И все же я держалась за него. Сама не знала почему. Может быть, потому, что я стольким ради него пожертвовала, и теперь потерять его было для меня равносильно потере всего? Или я тревожилась о том, какое будущее ждет мальчиков после развода родителей? Или сама начала верить в те ужасные вещи, которые говорил мне Альберт? Чем пассивнее я принимала этот переезд, тем сильнее разгоралась его ненависть — словно он искал ссоры, чтобы внутренне оправдать готовность меня бросить. Однажды вечером в присутствии мальчиков он выкрикнул: «Ты способна убить любую радость!» В другой раз, при Гурвицах, назвал меня «самой угрюмой из всех ворчуний». Но я смотрела в грустные глаза моих дорогих мальчиков, думала о том, каково им будет нести на себе отвратительное клеймо развода, и не уходила.
К моему удивлению, Альберт согласился на летний отдых в августе, перед назначенным на осень переездом. Я не думала, что он согласится ехать в Кач, — он отказывался бывать там с тех пор, как Ханс Альберт был еще совсем маленьким, а пятилетнего Тета мои родители видели в последний раз и вовсе новорожденным, — но он согласился даже слишком охотно. Почти подозрительно охотно, на мой взгляд. Как только мы приехали в Кач, он начал затевать со мной ссоры из-за Берлина, и меня осенило: так вот в чем была причина его покладистости. Он надеялся разозлить меня настолько, что я сама решу остаться в Каче с родителями. Тогда меня можно будет бросить с чистой совестью. Мама и папа, видя, как грубо он обращается со мной, поддержали бы нас с мальчиками, если бы мы остались.
Но что бы он ни говорил и ни делал, меня ничто не трогало. Главное, что он согласился после Кача, двадцать третьего сентября, взять меня с собой на конференцию в Вену. Там меня ждала Элен.
Мы с Элен обнялись так крепко, словно хватались за спасательный плот в бурном море.
— Девушки, девушки, ваша встреча — это прекрасно, но нам пора, — проговорил Альберт шутливым тоном, попыхивая трубкой. Удивительно, как быстро он вернулся к своей обаятельной манере держаться на публике — будто и не он только что накричал на меня, чтобы я шла не рядом с ним, а позади. В эти дни он стал меня стыдиться.
Но мы его не слушали.
— Я так скучала по тебе, Мица, — сказала Элен.
— Я тоже по тебе скучала, Элен, — сказала я, утыкаясь лицом ей в волосы. В ее каштановых локонах появились ниточки седины, и морщинки между бровей стали еще глубже. Неудивительно. Последние два года Элен и ее семья переживали балканские войны, из-за которых стало трудно достать даже самое необходимое, а о путешествиях и речи быть не могло.
Как я была рада, что мы снова вместе! Нас ждали три чудесных дня, пока Альберт будет выступать, проводить встречи и общаться с коллегами. А мы с Элен будем по большей части предоставлены сами себе, если не считать лекций Альберта, на которых Элен выразила желание побывать — из вежливости, как я полагала. И мы будем совсем одни: мальчиков я оставила в Каче с родителями.
— Мы не виделись много лет, но я каждый день разговариваю с тобой. Все время веду с тобой мысленные беседы.
Элен засмеялась и стала похожа на прежнюю студентку.
— Я тоже, Мица.
Альберт снова прервал нас:
— Дамы, нам правда нужно идти. Нас ждет Восемьдесят пятый конгресс по естественным наукам, и до моей лекции осталось меньше часа.
Мы вышли с вокзала, где Элен встречала нас, и сели в кабриолет. За разговорами о ее девочках и о моих мальчиках, с постоянными комментариями Альберта об интеллектуальных способностях и музыкальных талантах сыновей, время пролетело незаметно. Не успела я опомниться, как мы уже сидели на своих местах в ожидании лекции Альберта.
Элен обвела взглядом заполненную до отказа аудиторию, и глаза у нее округлились. Она до сих пор и не подозревала, что Альберт такая знаменитость. О его растущей славе она узнавала главным образом из моих писем. Я оглядела зал в поисках знакомых лиц, но не увидела никого из профессоров Цюриха, Праги или Берна, с которыми успела познакомиться за эти годы. Только безымянное колышущееся море солидных усов и бород.
Женщин, кроме нас, ни одной.
— И это все из-за Альберта? — спросила Элен.
— Да, — ответила я, силясь улыбнуться. — Он теперь настоящая звезда.
Едва Альберт поднялся на сцену, как зал разразился бурными аплодисментами. Он просиял от такого восторга публики, глаза у него заблестели, на губах появилась широкая улыбка, в свете софитов стали видны седые пряди в его буйной темной шевелюре. Это был новый образ, который он начинал культивировать: эксцентричный, немного озорной, каким он был в студенческие годы. Сразу уловив такое его преображение, Элен сжала мою руку.
Мы с ней могли говорить без слов. Даже через столько лет.
Альберт откашлялся и громко обратился к своим поклонникам:
— Приветствую вас, уважаемые коллеги. Я благодарен вам за приглашение выступить на Восемьдесят пятом конгрессе по естественным наукам. Как вы и просили, сегодняшняя лекция будет посвящена моей новой теории тяготения, развивающей мою специальную теорию относительности, изложенную в 1905 году.
— Та самая твоя работа? — прошептала Элен.
