Это был единственный дипломатичный ответ, который пришел мне на ум. — формулировка, позволявшая не сравнивать Альберта с месье Кюри напрямую. Такое сравнение было бы убийственным для Альберта.
— Я не знаю, как вы с Альбертом распределяете работу между собой, но мой муж с самого начала поощрял мою карьеру. Когда в 1903 году в комитет по присуждению Нобелевской премии поступила просьба снять мою кандидатуру с рассмотрения, Пьер публично выступил в мою защиту. Он настойчиво убеждал влиятельных членов комитета, что я стояла у истоков наших исследований, выдвигала идеи экспериментов и создавала теории о природе радиоактивности, — и это было чистой правдой. Но многие, те, кто послабее духом, не стали бы прилагать таких усилий.
Она ни о чем не спрашивала, но в ее словах звучал скрытый вопрос: а Альберт пошел бы на это?
Я постаралась ответить как можно более туманно, хотя и со всем уважением.
— Когда мы только поженились, наше положение не позволяло мне работать вне дома. Хотя мне этого, конечно, очень хотелось.
Мадам Кюри молчала целую минуту.
— Науке, конечно, нужны люди практичные, но ей нужны и мечтатели. Мне кажется, ваш муж — как раз из таких мечтателей. А мечтателям часто нужна нянька, так ведь?
Я рассмеялась. Неужели я действительно веду с Марией Кюри такой откровенный и серьезный разговор о моей семье и карьере?
— Это верно.
— Не знаю, поддерживал ли Альберт ваши научные стремления, но мои он, безусловно, поддержал. Вы знаете, что он встал на мою защиту в прошлом году, когда случилась эта неприятная история с моей Нобелевской премией?
Мадам Кюри замолчала, понимая, что пересказывать «неприятную историю» в подробностях излишне. Ученые всего мира заявили, что она недостойна Нобелевской премии, когда стало известно о ее романе с женатым ученым Полем Ланжевеном.
Я покачала головой. Альберт мне ничего не говорил. Как интересно: он скорее готов поддержать женщину, замеченную в прелюбодействе (пусть при этом умнейшую и достойнейшую), чем свою работящую и порядочную жену. Какой вывод из этого можно сделать о его морали и о том, кому он больше предан?
Мария заговорила снова:
— Может быть, когда обстоятельства позволят, Альберт снова начнет поощрять ваши научные занятия.
— Может быть, — тихо ответила я, прекрасно понимая, что Альберт вовсе не заинтересован в моей работе.
— Вспомните мои слова, Милева, когда погрузитесь в мертвящий круговорот домашних дел. Мы с вами не так уж сильно отличаемся друг от друга, разница лишь в том выборе, который мы сделали. И помните: сделать другой выбор никогда не поздно.
Как раз тогда, когда я, черпая силы в словах мадам Кюри, начала обретать хоть какую-то уверенность в себе, Альберту пришел вызов из Берлина.
Руководящий пост в только что созданном Институте физики имени кайзера Вильгельма. Профессорская должность в Берлинском университете без обязательного преподавания. Членство в Прусской академии наук — величайшая научная награда после Нобелевской премии. Привилегии, престиж, деньги — и за все это не нужно ничего делать, только думать. Перспективы были настолько ошеломляющими, что они заставили Альберта забыть, как горячо он ненавидел Берлин своей юности. Его отвращение к этому городу и его жителям было так велико, что, когда ему было чуть больше двадцати, он отказался от немецкого гражданства и стал швейцарцем.
А может быть, все эти ужасные воспоминания смыло что-то совсем другое.
У меня Берлин вызывал только страх. Берлин — это семья Альберта, которая меня презирает. Берлин, как известно, настроен враждебно по отношению к восточноевропейским славянам, а я уж никак не арийка. Однако прежде всего Берлин — это Эльза, которая, как я подозревала, каким-то образом и организовала это предложение. Из-за Эльзы, несмотря на все заверения Альберта, что он разорвал их связь, я боялась, что Берлин станет для моего брака смертельным ударом.
Но выбора, судя по поведению Альберта, не было. Раньше мы всегда вместе обсуждали новые возможности и варианты переезда, но не в этот раз. После того как Макс Планк и Вальтер Нернст приехали в Цюрих, чтобы убедить Альберта принять предложение (от этой работы, как они торжественно заявили ему, зависело будущее науки), Альберт объявил, что мы едем в Берлин. Сначала я умоляла его остаться, но после его категорического отказа почти ничего не говорила уже несколько недель подряд, даже когда он сам донимал меня расспросами. Он словно надеялся, что я откажусь, и тогда можно будет уехать без меня.
Навстречу славе. И Эльзе — в этом я не сомневалась.
