Я покачала головой, улыбаясь его ребяческим представлениям о жизни. Неужели он действительно настолько зациклен на себе, что считает, будто это я первой отказала ему в любви? Что моя потребность защитить себя и укрепившаяся в последнее время решимость возникли раньше, чем он стал мне изменять и отнял у меня мои честолюбивые научные стремления? Что это я толкнула его в объятия Эльзы? Это было настолько нелепо, что я даже не сочла нужным подбирать слова для ответа. Это было бы все равно что спорить с сумасшедшим. Притом с таким, которому слава дала в руки власть.
— Что ты улыбаешься? — спросил он сердито.
— Твои слова выдают типичный эгоизм, которого я уже привыкла от тебя ожидать. Но больше я этого терпеть не стану.
— Вот как? Я тут кое-что приготовил — думаю, тебе будет не до улыбок.
Он протянул руку. В ней был один-единственный листок бумаги.
— В самом деле? — спросила я, беря у него бумагу.
— В самом деле, — передразнил он. — Посмотри.
— Что это?
— Это список условий, на которых я готов остаться в этой квартире с тобой и мальчиками. Только ради того, чтобы не потерять связь с детьми. Что касается нас с тобой, то я хочу, чтобы у нас теперь были чисто деловые отношения, а личные аспекты свелись практически к нулю.
— Ты серьезно? — спросила я. Неужели он думает, что я — какое-то движимое имущество, на которое он может заключить контракт? Элен, будь она здесь, подняла бы крик, услышав такое требование, а что сделал бы папа, я и представить себе не могла. Даже мама не захотела бы, чтобы я оставалась с ним после этого.
— Абсолютно. Если ты не согласна на эти условия, то у меня не будет другого выбора, кроме как предложить разъехаться.
Я взглянула на лист бумаги. Он был весь испещрен каракулями Альберта и напоминал запись какого-нибудь физического эксперимента, какие мы с ним вели когда-то во множестве. Но чем внимательнее я его изучала, тем яснее становилось, что это не похоже ни на один документ, какой Альберт писал раньше. Пожалуй, вообще ни на один документ на свете.
Это был контракт, в котором было расписано ожидаемое от меня поведение. Я читала этот дикий договор пункт за пунктом, и мое возмущение росло. В бумаге перечислялись обязанности по дому, которые я должна выполнять для Альберта: стирка белья, приготовление еды, которая должна подаваться в его комнату, уборка спальни и кабинета, причем мне не разрешалось прикасаться к его столу. Еще более невероятным был список правил, которым я должна была «подчиняться» в личном общении с ним. Он требовал, чтобы я отказалась от любого общения с ним дома. Указывал, где и когда мне позволено говорить, что и как высказывать ему или в присутствии детей. Отдельным пунктом он запрещал мне претендовать на какую бы то ни было физическую близость с ним.
Этот документ действительно делал меня собственностью Альберта.
Я сказала, чувствуя, что Элен стоит рядом и поддерживает меня:
— И с чего ты взял, что я соглашусь на это? Что опущусь еще ниже, чем уже позволила тебе меня втоптать?
— Иначе я не останусь с вами в этой квартире, — проговорил он не без апломба. И тут я поняла, что он победил — независимо от того, соглашусь я или нет. Останусь с ним или нет.
Я сунула ему бумагу обратно. Грустно было думать, что я и так уже выполняла большую часть этих условий. Как же низко я пала.
Я глубоко вздохнула и спокойно сказала:
— Можешь не беспокоиться.
Он недоверчиво посмотрел на меня.
— Ты согласна на эти условия?
— Ну нет, Альберт, на такие условия я никогда не соглашусь. Ты можешь не беспокоиться по поводу того, оставаться ли тебе с нами в этой квартире. Мы сами уедем.
Раздался свисток поезда, и Тет захлопал в ладоши. Он не понимал, что значит этот отъезд. Для него это был всего лишь очередной переезд на новое место. Их ведь уже столько было.
Для меня же путешествие в Цюрих означало совершенно иное. Цюрих был олицетворением старой дружбы, студенческих лет, возможностей работы, здорового климата и политической стабильности для мальчиков, а также шансом на счастливую жизнь без Альберта.
Альберт стоял рядом в ожидании, когда начнется посадка. Он обнял Тета и несколько раз пытался обнять Ханса Альберта, но мой старший сын вырывался из его объятий. Ханс Альберт был далеко не так наивен (или не так снисходителен), как его брат.
Двери поезда открылись, и оба мальчика крепко схватили меня за руки. Альберт присел перед ними, чтобы попрощаться в последний раз, и в уголках его глаз блеснули слезы. Это был первый признак раскаяния или грусти, какой я видела со дня нашего приезда в Берлин.
— Почему ты такой грустный, папа? — спросил Тет, наклоняясь к Альберту и протягивая свободную руку к его глазам.
Эта теплая ласка разбудила в Альберте что-то погребенное глубоко внутри. Он всхлипнул:
— Я буду скучать по вас обоим.
До этого я видела Альберта плачущим только один раз — когда умер его отец.
