Я кивнула.
Она взглянула на меня с горечью. Единственный человек в мире, кроме Альберта, знавший все об авторстве работ 1905 года, — в том числе и то, что это была дань памяти Лизерль, — она понимала, каким ударом было для меня, когда мое имя вычеркнули из этого проекта. От ее сочувствия глаза у меня начали наполняться слезами.
Сострадание было для меня непривычно в эти дни. Я уперлась взглядом в потолок: не хотелось, чтобы кто-то видел мои слезы.
Альберт начал рассказывать о той работе, которую они с Марселем успели завершить. Он писал на доске уравнения и сравнивал разработку своей теории тяготения с историей открытия электромагнетизма. Когда он стал рассказывать о двух изученных им теориях относительности, а затем излагать свою, в зале поднялся ропот. Альберт предложил задавать вопросы, бесчисленные руки взметнулись вверх, как волна, и профессор Густав Ми из Грайфсвальда поднялся, не дожидаясь, когда к нему обратятся. С очевидным раздражением профессор заявил, что теория Альберта расходится с принципом эквивалентности. Это было серьезное замечание.
Когда время для вопросов вышло и Альберт сошел со сцены, его обступили ученые. Одни спешили задать мудреные вопросы, понятные лишь посвященным, другие просили оставить автограф на его книгах и статьях. Когда толпа поредела, он подошел к нам.
— Что вы скажете, Элен? — спросил он. Невероятно — после всех этих льстивых восторгов ему хотелось еще. От кого угодно, только не от меня.
— Великолепно, Альберт.
Элен стала рассказывать о том, как много людей было в зале, и об их благоговейном восхищении. Это было именно то, что хотел услышать Альберт. Что же еще она могла сказать? Я знала, что Элен не разбирается ни в математике, ни в физике: она ведь училась на историческом факультете.
Идя по длинным проходам к выходу из зала и потом, уже на тротуаре, Элен с Альбертом продолжали говорить без умолку. Я слышала, как она спросила о Берлине, и он стал восторженно излагать историю нашего переезда.
Я, по требованию Альберта, держалась в нескольких шагах позади. Когда коллеги останавливали Альберта с вопросами или комментариями по поводу его лекции, они всякий раз обращались к Элен «фрау Эйнштейн», сколько она их ни поправляла. Меня — темную тень, падающую от яркого света Альберта, — они совершенно не замечали.
Наконец Альберт остановился где-то на углу, увлекшись спором с неугомонным профессором Ми, и мы с Элен ушли. Альберту все равно нужно было идти на новые встречи. Заметив на углу соседней улицы уютное кафе, мы заказали кофе и два куска торта «Линцер» — знаменитого в городе десерта.
Откусив кусочек торта с дурманящим вкусом корицы, миндаля и малины, Элен откинулась на спинку стула и вздохнула.
— Как давно я не пробовала такой роскоши.
— Ты пережила столько лишений, Элен.
Я обратила внимание на ее обтрепанное голубое платье — какое-то лоскутное одеяло, все залатанное и заштопанное. Это наверняка и был ее лучший наряд.
— Тебе тоже нелегко пришлось, Мица.
— Далеко не так, как тебе. У меня не было недостатка ни в здоровой пище, ни в других необходимых вещах. Надо мной не витал призрак войны. У меня все хорошо. Просто семейные трудности — ты знаешь, как это бывает.
Хотя Элен уже давно не упоминала о своих домашних неурядицах, я все время помнила о них.
— Мица, пусть тебе и не пришлось переживать тяготы военного времени, все равно твоя жизнь ужасна. Как ты думаешь, почему я здесь? Твои письма меня так встревожили, что я нашла способ добраться до Вены, чтобы повидать тебя. Но теперь, когда я вижу вас с Альбертом воочию и смотрю моей чудесной подруге прямо в глаза — я думаю, что тебе живется гораздо хуже, чем ты писала. Еще хуже, чем тогда, когда ты потеряла Лизерль.
Меня терзали противоречивые чувства. Я хотела возразить, что у меня все благополучно, — мантра, которую я твердила про себя годами и без конца повторяла папе с мамой, — но истинные чувства все же прорвались. Я заплакала.
— Мица, ты ходишь за Альбертом, как служанка. Боже мой, его коллеги называли меня фрау Эйнштейн, и ни ты, ни Альберт их не поправили. Какие бы у меня ни были размолвки с мужем, на людях он всегда обращается со мной уважительно. Как же у вас до этого дошло?
— Не знаю, Элен, — выговорила я сквозь слезы. — Не знаю.
— Альберт меня больше не интересует, — сказала Элен. — Мне не нравится тот человек, которым он стал.
С меня как будто сняли огромный груз. Никто другой не мог разглядеть его лицо за публичной маской.
— Правда, Элен? Я готова обнять тебя за эти слова! Все прочие друзья по-прежнему восхищаются его научными достижениями, хотя и видят, как он обращается со мной. Как будто профессиональное восхищение у них переросло в личную привязанность, и она нерушима, как бы постыдно он себя ни вел.
Элен схватила меня за плечо и повернула к себе лицом:
— Где ты, Мица? Где та блестяще одаренная девушка, которую я знала в пансионе Энгельбрехтов? Тогда ты была с виду такая тихая, но всегда готова была сразить своим острым умом кого угодно, если надо. Где же эта девушка теперь? Мы должны ее вернуть.
