Савинков очень понравился тогдашнему военному министру Александру Фёдоровичу Керенскому. Керенского поразила выработавшаяся в Савинкове в подполье умение, способность повелевать людьми. Керенский гордо говорил: «Где Савинков — там победа!» Керенский поставил его во главе военного министерства, но сам Александр Фёдорович, похоже, не понимал, какого странного союзника он себе нашёл: Савинков был прирождённым заговорщиком и ни о чём другом думать не мог, и он сразу же затеял сложнейшую интригу, в результате которой хотел превратить популярного тогда генерала Лавра Георгиевича Корнилова в военного диктатора, но ничего из этого не вышло — Корниловский мятеж провалился.
Эсер Савинков ненавидел большевиков и сражался с ними всю Гражданскую войну. После проигрыша Белого дела бежал из страны. Обосновался в Париже. Теперь Савинков делал ставку на то, что крестьяне восстанут и сбросят советскую власть. Он верил в успех крестьянской войны против большевиков, искал союзников и единомышленников по всей Европе, а его искали чекисты — решили заманить в Россию.
Сотрудники контрразведывательного отдела, которым руководил известный чекист Артур Христианович Артузов, придумали операцию, в результате которой должен был попасть в ловушку Борис Викторович Савинков. Операция называлась «Синдикат-2»: придумали мнимую подпольную антисоветскую организацию, которая обратилась к Савинкову с предложением приехать в Россию и гарантировала безопасность. Конечно, Борис Викторович сомневался, можно ли ехать, но все бежавшие из России военные и политики верили, хотели верить в то, что на Родине крепнет антибольшевистское движение.
Друг и соратник Савинкова Александр Аркадьевич Дикгоф-Дёренталь вспоминал: «Савинкову казалось, что о происходящем в России мы имеем неверные сведения, что здесь уже образовалась новая Россия, которую мы за границей совершенно не знаем, и нужно самому ему видеть всё, дабы принять то или иное решение».
Жена Дикгофа-Дёренталя Любовь Ефимовна была любовницей Савинкова, при этом Борис Викторович продолжал дружить с её мужем. Отправленные Савинковым в Россию люди были арестованы и, спасая свою жизнь, согласились сотрудничать с чекистами. Они и помогли заманить Савинкова в ловушку. Бориса Викторовича и его группу чекисты перевели через границу, каждый шаг был продуман, и Савинков ничего не заподозрил. В Минске их привели на квартиру полномочного представителя ОГПУ по Западному краю. Гостей усадили, принесли им яичницу, и тут в дверь ворвалась группа вооружённых чекистов с криками: «Ни с места! Вы арестованы!» Савинков первый пришёл в себя, сказал: «Чисто сделано, позвольте продолжать завтрак?» Один из чекистов рассмеялся: «Конечно, чисто сделали — полтора года готовились».
Савинков начал давать показания на первом же допросе, вообще сделал всё, чего от него хотели чекисты: покаялся, призвал своих соратников прекратить вооружённую борьбу против Советского Союза, написал письмо «Почему я признал советскую власть?» — его распространили во всех иммигрантских газетах. В ответ политбюро приняло секретное постановление, обращённое к советским журналистам, с просьбой «не унижать Савинкова, а оставить у него надежду, что он ещё может выйти в люди».
Иностранных журналистов, невиданное дело, привели на Лубянку и в камере с мягкой мебелью и ковром разрешили взять интервью у Савинкова, иностранные журналисты, ясное дело, стали задавать неприятные вопросы: французский корреспондент осведомился относительно пыток. Савинков ответил: «Если говорить обо мне, то эти слухи неверны». Увидев, что все вопросы неприятные, начальник внешнеполитической разведки интервью прекратил, и все заметили, как Савинков побледнел и на лице у него появилась натянутая улыбка.
Суд приговорил его к расстрелу, потом смертный приговор заменили 10 годами заключения, и многие большевики негодовали: «Как же так! Злейший враг советской власти! Почему ему сохранили жизнь?» Не понимали, что живой Савинков был значительно интересней для советской власти: он каялся, он просил своих соратников больше не воевать против советской власти — нет-нет, он был в таком качестве значительно полезнее. Разговаривая с ним, глава чекистского ведомства Феликс Эдмундович Дзержинский сказал ему: «Вас надо было или расстрелять, или освободить, держать вас в тюрьме нам неинтересно. Ладно, посидите немножко в приличных условиях, а через несколько месяцев отпустим». Но день шёл за днём, а его не выпускали.
7 мая 1925 года Савинков передал уполномоченному контрразведывательного отдела Валентину Ивановичу Сперанскому, который занимался его делами, возил по городу, отдавал его статьи в газеты, послание, адресованное Дзержинскому — Савинков просил решить его судьбу: или расстрелять, или освободить. «Тюремное заключение, — писал Савинков, — то есть вынужденное безделье, для меня — хуже расстрела».
