Прилизанные участки, подстриженные до миллиметра газоны. Чистенькие частные кварталы одноэтажной Америки, описанные еще Ильфом и Петровым, казались мне игрушечными. Как будто я уменьшилась до размеров Барби и Кена и теперь гуляю среди множества их домиков, где игрушечные люди пьют воображаемый чай из пластиковых чашечек, сидя на розовых диванчиках, снятых с витрины детского магазина. Мне пришлось даже немного потрясти головой, чтобы избавиться от этого наваждения.
Сам дом Володиной семьи – воплощение американской мечты для семьи из четырёх человек. Двухэтажный, с террасой, украшенной цветами. С гаражом для машин и велосипедов. На небольшом дворе в задней части дома стоят стол, кресла, мангал и – внезапно – каменные львы.
– Мы много смотрели домов, но когда я увидела этот, влюбилась сразу и больше ничего не хотела смотреть, – рассказывала Женя, – а теперь совершенно не хочу его на что-то менять.
– Так зачем менять?
– Потому что мы уже почти за него расплатились.
– Тем более не понимаю, если вы уже почти расплатились – зачем?
– Это Америка, здесь дома лучше не иметь в собственности. Ипотека не стоит почти ничего, а пока мы её выплачиваем, у нас ещё и большие льготы по налогам. Дом в залоге у банка, и все имущественные и юридические вопросы решает банк. Как только мы всю ипотеку выплатим, дом перейдёт в нашу собственность, и это станет нашими проблемами. Здесь почти все так делают: когда ипотека заканчивается, отдают старый дом в качестве первого взноса и переезжают в дом ещё больше и дороже, снова в ипотеку. И ещё несколько лет выплачивают её.
– Вся жизнь американца, – прокомментировал Андрей, – это коридор. С одной стороны коридора стоят банкиры, с другой адвокаты. Простой американец идет между ними, точно зная, что ответвлений у коридора не существует, а в конце его ждет только заранее оговорённое агентство ритуальных услуг.
Вечером, пока жарили барбекю и отмечали встречу в большой компании Володиной семьи, американец, с которым я по плану должна была лететь обратно на Piper Aztec, написал, что не сможет участвовать в перегоне самолёта. Андрей задумчиво посмотрел на сообщение, на дядю Билла, ещё раз на сообщение:
– Билл, а не хочешь ли ты составить нам компанию на обратном пути из Портленда до Таллинна на Piper Aztec? Ты бы оказал нам неоценимую помощь в радиообмене на своем родном языке.
Мы с Ильёй с восторгом поддержали эту идею, поскольку жуткий акцент американского варианта английского языка приводил нас всех в тихое бешенство. Для людей, всю жизнь пытавшихся постичь оксфордский вариант английского, общение с американцами выглядело так, будто собеседники набили рот жвачкой и пытаются разговаривать вслух, не выплёвывая её. Мы были абсолютно уверены, что неплохо чувствуем язык, пока летали над Европой, Скандинавией, Исландией и франкоговорящей частью Канады – во всех странах, где английский был вторым языком после национального. Как только мы влетели в англоязычную часть Канады, то впали в языковое оцепенение. Илья переспрашивал по два раза каждое сообщение, и всё равно большую часть мы понимали только потому, что заранее примерно представляли, что нам должны говорить на каждом этапе полёта.
Дядя Билл, круглолицый обаятельный дядька, с характерными плавными движениями, которые бывают только у крупных людей, сказал, что он согласен, но у него нет допуска на многодвигательный самолёт, а Piper Aztec имеет целых два двигателя, что, с точки зрения закона, больше «одного», а значит «много». Поэтому если он успеет за неделю получить допуск на самолёт с двигателями «больше одного», то, несомненно, присоединится к нам в Портленде и полетит обратно с нами. Потому что: «Вы, конечно, безумцы, но классные».
Речь дяди Билла очень забавно невпопад перемежалась русскими словами. Сам он утверждал, что ничего не понимает по-русски, при том, что много раз бывал в России и женился на русской девушке. Но мы были почти уверены, что он прекрасно понимает русский, однако зачем-то делает вид, что нет.
В ответ на нашу историю про конную полицию, дядя Билл рассказывал, как десять лет назад, будучи в долгой командировке в России, устав от общественного транспорта, он купил старенькую Волгу, чтобы свободно перемещаться по Москве и области. Волга бесконечно ломалась, он искал на неё запчасти и ремонтировал, что занимало значительную часть его времени. Однажды он поехал на ней в соседний город:
– Еду я по дороге, никого не трогаю. Итут garbage stopped me.
– Извини, Билл, кто тебя «stop»?
– Garbage.
– Непонимаем.
– Garbage. Trash. [Musor]. Мусор меня остановил. Мент. Как по-вашему полицейские тогда назывались?
– Милиционеры, Билл, – Андрей в голос смеялся, – милиционеры. А откуда у тебя такие познания в сленге при таком незнании языка?