Этот симпатичный тридцатипятилетний пижон с сильным черногорским акцентом принадлежал к числу бойцов, усиленно атакующих кресла в правительстве. В прокуратуре он быстро добился определенных успехов и благодаря партийной работе, поддержке земляков и громким речам за десять лет вырос от ассистента до руководителя. Всегда отлично подготовленный, циничный и надменный, самоуверенный и беспощадный, в судах он был трудным соперником. Но был он и тщеславен словно павлин, и – адвокат это чувствовал – в глубине души труслив, и если бы пришел к выводу, что мелкое дело Андрея никак не способствует его карьере, но даже может навредить – он нацелился высоко, и не хотел пачкать руки по мелочевке, – то мог бы стать и посговорчивее. Кроме того, адвокат мог бы ему вложить мысль о том, что это –
Светислав время от времени стал посещать клуб Городской скупщины. В первый вечер он не обнаружил там помощника окружного прокурора. На второй вечер он минут десять посидел за его большим столом, ни слова не произнеся о предстоящем процессе: он знал, что тот не пойдет на такой разговор сразу. Но в третий вечер, когда они как бы случайно встретились, Светислав бросил ему между делом:
– Так что, Владо, скоро в суде встретимся?
Этот намек был настолько прозрачен, что вызвал у готового ко всему молодого человека тонкую, едва заметную улыбку.
– Да ну? – отозвался он. – Чего это ты вдруг вспомнил?
Светислав сделал вид, что не замечает усмешки:
– Смотрю я, хоть ты и моложе меня, да забывчив не по годам. Давай напомню тебе.
Владо развалился в мягком кресле, чертя полупустым стаканом на низком столике мокрые круги. Пил он, разумеется, черногорскую лозовачу[17].
– Говоришь, я моложе? – спросил он сквозь легкий смех. Для него молодость и старость означали служебное положение, но не возраст. Он знал, где некогда служил адвокат, знал, что тот отказался от хороших должностей в Верховном суде Сербии и в прокуратуре – может, отказался именно от должности помощника прокурора, – и не очень-то понимал мотивы этого поступка. Он чувствовал к нему некоторое уважение, смешанное – вот еще один выпавший из обоймы! – с легким презрением.
Петрониевич неожиданно перешел на черногорский диалект.
– Ей-бо, – произнес он, – в наших старых краях умели делать разницу. Ты, похоже, быстро забыл про это.
Владо возмущенно поднял брови:
– Глянь-ка! Теперича, похоже, все сербиянцы, как только продувать начинают, с ходу в черногорцы записываются!
Светислав огорченно покачал головой:
– Ни-ни, ей-бо! Мы не сдаемся. Мы крепче, чем ты мыслишь. Но кое-кто помнит, откуль им старики родом.
– А откуль ты сам-то?
– Я-то, – ответил адвокат, – из Чуприн. Но деда мой в конце девятнадцатого века от Даниловграда переселился. Джуркович звался. Там еще свояков у меня полно. А фамилию в Сербии сменил. Може, причина какая была.
Взгляд Владо смягчился:
– Не ведал я то. Никогда ты о том не толковал. А и удивился же я, когда ты этого почал защищать.
Светислав остановил проходившего мимо официанта и заказал себе кофе, решив ничем не угощать собеседника – знал, что самодовольный фраер откажется, – и продолжил, подделывая диалект:
– Был бы ты адвокат и явился бы к тебе командир роты со Сремского фронта, коий любил тебя и, может, голову твою спас, и умолил бы тебя сыночка спасти, коего схватили за вражескую пропаганду, неуж ты бы ему отказал?
Светислав знал, что молодежь умеет вдохновляться рассказами старых вояк, даже если те всю войну провели на батальонной кухне. Но этот не отреагировал.
– Ах, так оно! – всего лишь произнес.
– Так вот я и надеюсь, – продолжил Светислав с улыбкой, – что ты в зале суда не будешь таким, каким умеешь быть!
Все еще казалось, что помощника прокурора их разговор не слишком интересует. Но комплименты адвоката пришлись ему по душе, и он опять иронично улыбнулся:
– Каким же таким я умею быть?
Светислав, состроив на лице доверительное выражение, нагнулся над столом:
– Противоречивым, – произнес с улыбкой. – Опасным!
Это не могло не понравиться молодому помощнику, и он не стал скрывать удовольствия. Громко засмеялся и, поднеся к губам стакан, невольно стукнул его краем о зубы.
– Думаешь, я опасен? – кокетливо сказал он, сделав хороший глоток.
Петрониевич широко развел руки, как бы констатируя несомненный факт, которому он просто не мог ничего противопоставить:
– Я ведь хотел попросить тебя не слишком уж настаивать на том, что ты написал в обвинении. Скажем, чтобы ты вслед за мной квалифицировал текст не как листовку, а как письмо, – тут молодой человек опять приподнял брови, – и что в нем нет ничего такого, что можно было бы трактовать как враждебные выпады против государства, представляющие для него серьезную опасность.
Владо весело спросил:
