Третья весна полностью

– Описания? – повторил он и зачитал яркий отрывок из текста, посвященный внешности критикуемых автором лиц, не совсем ясный и безопасный в политическом смысле. После этого быстрым шагом направился к публике; зал, как ни странно, был практически полон, в нем, конечно же, находились и все друзья Андрея. Миновав несколько рядов, он подошел к пожилому человеку. Он приметил его еще в коридоре, до начала процесса, и сразу же решил, что, чего бы это ни стоило, использует его с пользой для дела.

– Прошу вас, – обратился он к нему, – не будете ли вы так любезны встать и представиться суду?

Мужчина несколько смутился, но встал и назвался.

– Каков род ваших занятий?

– Пенсионер.

– Вы хорошо слышали зачитанный мной отрывок?

Мужчина подтвердил.

– Прошу вас, – громогласно, как в театре, воскликнул защитник, – сообщите суду, честно и открыто, может ли это описание относиться также и к вам?

Старик рассмеялся и сказал:

– Думаю, да.

И в самом деле, у всех будто раскрылись глаза, словесный портрет, нарисованный Андреем в письме, и внешний вид пенсионера были весьма схожи.

Публика в зале суда расхохоталась, а обвинитель только махнул рукой.

После этого о более мелких деталях обвинения даже не говорили и сразу перешли к заключительным выступлениям.

Первым слово получил представитель прокуратуры Владо Маркович.

Он повторил, что не отказывается от выдвинутых обвинений в адрес подсудимого. Конечно, добавил он, можно бы принять утверждение защиты о том, что текст представляет собой письмо, а не листовку. Но с другой стороны, это ни в коей мере не является серьезным смягчающим обстоятельством, потому что указанное преступление можно совершить и в такой форме. Это, сказал он, предусматривает и сам закон. И привел ту часть статьи 133, которая позволяет трактовать именно таким образом.

Светислав, на первый взгляд, безуспешно принялся отстаивать свою точку зрения, утверждая, что речь идет о частном письме, а не о листовке, и суд не обязан рассматривать его как враждебную пропаганду, направленную на дестабилизацию общества. Он объяснил, что этого делать нельзя, поскольку текст, отправленный по почте в частные адреса, вообще не стал известен общественности, так что его нельзя рассматривать как пропаганду и дестабилизацию общества.

– Впрочем, товарищи судьи, – добавил он, – вся статья 133 сформулирована настолько небрежно и непрактично, что ее положения, уверен, скоро будут исключены из законодательства. Развитие нашего демократического, социалистического общества не станет долго выносить террор этого средневекового закона.

Далее он допустил, что документ мог в некоторой степени вызвать у некоторых адресатов некоторое беспокойство. Но предполагаемые оскорбления, как только что мы могли убедиться, могут относиться и к отдельным лицам из публики, присутствующей в зале заседаний, и тем самым являются абстрактными и ни в коей мере не личными.

Поэтому он предложил суду принять во внимание и возраст подсудимого. При этом попытался некоторым образом оправдать якобы отсутствующее раскаяние обвиняемого.

– Потому как, товарищи судьи, молодые люди, – сказал он, – могут совершать поступки, о которых позже начинают глубоко сожалеть и, не забывая о возможном ущербе и незаслуженных оскорблениях, нанесенных не заслужившим того людям, мучаются угрызениями совести. Но именно то, что подтолкнуло их к совершению необдуманного поступка, их зеленые годы, товарищи судьи, не всегда дают им возможность словами выразить эти угрызения совести, и в решающий момент, именно тогда, когда следует публично высказать сожаление и принести извинения, губы их смыкаются. Молодости присуще все, в том числе и ошибки, к которым следует отнести и эту прекраснейшую ошибку юной гордыни перед лицом наказания, когда перед лицом закона они именно из-за нее отказываются от покаяния. Потому что молодому человеку кажется, что это означает лишь унизительную просьбу о помиловании. А гордость и достоинство не позволяют просить прощения.

Учитывая и эту ошибку юности, прошу суд, если он воспримет мои аргументы, освободить от наказания этого юношу, по сути весьма еще малолетнего. Если же он все-таки придет к выводу, что элементы вины в его действиях все же присутствуют, то прошу суд проявить достойное терпение, мягкость и учесть чувства родителей, поскольку всего этого юность заслуживает.

После этого Светику показалось, что в зале на мгновение воцарилась глубокая тишина, которую никто не осмеливался нарушить.

Даже судья Митрович был, похоже, смущен произведенным впечатлением и сделал вид, будто заносит что-то в протокол. В него было записано, что защита повторила свои тезисы о убежденности в невиновности подсудимого и просила суд учесть его молодость. После этого предоставили последнее слово обвиняемому.

Юный Андрей заявил, что ему нечего добавить к словам защитника и он принимает его доводы как свои собственные.