Третьим будешь. Разговоры в Конюшне полностью

А тот театр, о котором мечтал Немирович, – вышли два актера, коврик расстелили… – вот это волшебство. Наиболее человечное. Если у нас будет зал на пятьсот мест, мы станем первым российским независимым театром.

А если говорить о самом совершенном театральном зале, который я встречал в своей жизни, то это театр Корша (теперь Театр Наций) на улице Москвина. Там около тысячи мест. Но он волшебен по замыслу и по исполнению. Магический кристалл присутствовал, когда его сочинял архитектор.

Но важно, чтобы театр был живой точкой, понимаешь? Ну, скажем, неформальным пристанищем живого духа человеческого. Еще раз, я совсем не говорю ни о нашем совершенстве, ни об их совершенстве, но вот эти, как тебе объяснить, люди, соединившиеся по душевной потребности, они мне милее и ближе, нежели, так сказать, обитатели вольеров давних и стабильных.

Знаешь, есть намоленные церкви, намоленные иконы. А в нашем подвальном зале…

ЮР Наигранные стены.

ОТ Конечно, конечно. Ведь тут знаешь, что было? Тут был угольный склад, и незабвенной памяти ребята мои из первой студии разгребали все здесь наваленное… И Серёжа Купреев – секретарь райкома – очень поучаствовал в судьбе «Табакерки». Он просто считал, что я прав.

ЮР Ну, и еще любили.

ОТ Любили, да. Знали, что не под себя гребу. Я помню всех, кто помогал. И иногда, когда бываю один или когда самолет взлетает, я смотрю в окно и спокойно начинаю молитвы или не молитвы бормотать. Вспоминаю, начиная с мамы, с бабушек, всех, так сказать, кто…

ЮР Ты помнишь свое первое театральное потрясение? Если оно было.

ОТ Конечно! Лучший спектакль в своей жизни, который я видел, – «Три сестры» Немировича. Что ты, они уже вываливались из туалетов, не вмещались, им было за шестьдесят, но взаимосвязи их были столь сложны, о господи, какое это волшебство.

Я был привезен в Москву на пароходе «Анатолий Серов». Передовиков самодеятельности и комсомольской-пионерской деятельности вывезли в столицу из Саратова, и я попал на этот спектакль. У меня мечта была купить фонарик такой, жужжащий. И она не свершилась, хотя все подъездные пути к покупке я пропальпировал, то есть прощупал пальцами, как говорят врачи. А вот попал на этот спектакль и описал слезами скамейку, на которой сидел. Казалось: что он Гекубе? Что ему Гекуба? Думаю: «Господи, какое отношение интеллигентнейшие сестры Прозоровы имеют ко мне, недорослю из города Саратова?»

А вот поди ж!

Вообще, патологоанатомы редко бывают пессимистами. Может, потому, что они связаны с мрачным, но совершенно необходимым делом. Как говорят, они лучшие диагносты. Но Александр Гаврилович Талалаев, которого я люблю очень давно, помогает и живым своими диагнозами. О нем можно рассказывать очень много. У него замечательная семья. Его отец сразу после войны отправился учиться в Америку, в Питтсбург. Он был горным инженером. И пока все ждали теплохода, Гаврила сел на рудовоз в габардиновом плаще, шляпе и прибыл в Америку совершенно красный от пыли. Так его и прозвали: красный инженер. Потом спустя какое-то время он вернулся в Америку уже знаменитым руководителем крупнейшего коксохимического производства в Советском Союзе. И уже американцы ходили за ним и спрашивали, по правильному пути они идут или нет. И в конце путешествия по заводу он сказал: «Фигней вы занимаетесь, ребята». И американцы сказали: «Спасибо, Гаврила, значит, мы шли неверным путем».

Он всегда привозил из своих поездок одни и те же подарки: сыновьям – часы, жене – горжетку, а себе – длинные футбольные трусы.

ЮР Великий воздухоплаватель и поэт Винсент Шеремет писал: