Я дал себе клятву, когда вернулся из госпиталя домой на костылях, что я сорок лет стрелять не буду. Почему сорок лет, я только сейчас догадываюсь, тогда я не мог.
ЮР Почему, действительно? То есть время поколения должно пройти?
АЯ Про Моисея я еще не знал. Я думал, мне показалось, что больше просто не проживу. Потому что настолько был искалечен: и грудь прострелена (у меня до сих пор осколок в легком), и в ногах пулевые ранения и осколок. Гангрена газовая была жуткая. Вытягивали ногу четыре месяца, она перебита. Двадцать с половиной лет мне было, и я так прикинул, что хорошо бы дожить до шестидесяти лет.
И как сказал – сорок лет за оружие не брался, не стрелял.
ЮР А после?
АЯ Нарушил. И то сказал, что больше не буду. Это в Литве меня совратили на охоту на кабанов.
А я очень хорошо стрелял. Единственное, что я умел, – стрелять. Я когда был членом Политбюро, выигрывал у своей охраны соревнование по стрельбе в тире.
И я там, на этой охоте, – три выстрела, и три кабана. И мне это очень не понравилось. Я бросил, и с тех пор опять – всё.
ЮР Ну, не стрелять вы дали зарок сразу после войны. А на самой войне не было у вас ощущения какого-то важного для вас, Саши Яковлева, времени? Воевавшие люди, которых дальше как-то жизнь не баловала разнообразием, вспоминают войну чуть ли не как единственное время, когда они были нужны. Не исключено, что это такая журналистская придумка. Но, когда я приходил в Парк культуры – я довольно часто туда приходил после войны – я наблюдал, с каким радостным ожиданием реальные (потом стало много ряженых) ветераны надевали форму и как они объединялись и группировались. Хотя сказать им, большей частью, друг другу было нечего.
АЯ У меня война оставила очень двойственное чувство. Главное, что ли, гнетущее желание было – показать фашистам, что мы не лыком шиты, и прогнать их просто из дома. Конечно, это было главное дело. Но война, к сожалению, велась по тем же законам, как и вся наша жизнь. Планы, отчеты.
ЮР Приписки.
АЯ Приписки. Обман, трусость и храбрость, так сказать, все перемешано. Кровь и грязь. Стоит ли нас за это упрекать? За что, собственно? Если человека бросить в кровь, он будет карабкаться и карабкаться.
Конечно, я только потом понял и стал осуждать такой подход. Тогда-то нет. Ну, скажем, ты взял деревню да схитрил: никого не ранило, никого не убило, – как-то изловчился. Ну что это за бой? Ничего, никаких наград. А даже не возьми ты эту деревню, а попер бы лоб в лоб – и положил бы половину. Все понимают – это да, плотный огонь. К награде всех погибших и самого себя даже можно представить.
То есть совершенно дикий такой подход, и толкали именно к этому. Потом, в 43‐м, я на фронте уже не был – все по госпиталям. Но говорят, это дело изменилось. Хотя измениться-то изменилось, но, когда мы готовили материалы на комиссию по реабилитации жертв политических репрессий, пришлось ознакомиться с вопросом о наших военнопленных: сколько солдат было направлено из немецких лагерей прямиком в наши лагеря и сколько погибло.
Иногда ведь приказ отдадут что-то занять сегодня, будто завтра нельзя. И стоит этот приказ 100 тысяч жизней, с этим ведь никто не считался.
ЮР Берлин?
АЯ Да, да, да, вот.
ЮР Ну на день позже бы взяли.
АЯ Вообще бы не взяли, подождали бы, куда бы они делись? Это все, понимаете, для эпоса.
ЮР Александр Николаевич, но вам тогда не представлялось, что это две похожие системы?
АЯ Тогда нет, конечно. Даже когда я начал понимать, мне не хотелось это признавать. Ты же защищал, ты кровь, в конце концов, пролил. Ты всю жизнь верил. Расставаться с верой – это как расставаться частично с собой. С одной стороны, вроде тебя обманули. А потом думаешь: постой, постой, а ты что, сам себя разве не обманывал? Не лицемерил, не лукавил, не притворялся? Что же ты хочешь на кого-то все свалить? Будь честен перед собой хотя бы, когда не спится, когда никого кругом нет.
Этого нам и сейчас не хватает. Опять надежды наши – на батюшку царя, какой бы он ни был. И вину за то или другое перекладываем на других. Выбираем для того, чтобы ругать. Но кого ни выбирай – делай сам.
ЮР По всей вероятности, все-таки человек у нас сейчас выбирает по симпатии, по словам и рекламным поступкам. Достаточно было секретарю горкома проехать в трамвае, как сразу заговорили, что он знает народ.
АЯ Когда увидели его в этом трамвае, сколько было восхищения на всю страну, легенда! А потом, когда выбираем, мы, интересные люди, набираем работников вместо себя. Раз мы тебя выбрали – работай вместо меня. Ты мне должен дать.
ЮР Но у нас вообще нет опыта выбирания, раньше-то никого не выбирали. Чистая формальность.
АЯ Ну это да.
ЮР Вы были депутатом Верховного Совета?
АЯ Был.
ЮР Кто вас выбирал?
АЯ Хасавюртовский округ Дагестанской АССР. Я там одно доброе дело сделал. У них родильного дома не было – большой город, а женщины рожали дома. Я все-таки дожал, построили там родильный дом.
ЮР Александр Николаевич, мне интересно, как вы из этой грязи, из этого батальона морской пехоты, раненый, собранный по кускам, – потом взлетали на такие государственные высоты?