Вымыв руки и умывшись (крем от несколько излишне украшенного Ириной торта нарисовал не чувствовавшиеся, но очень заметные «усики»), Лена осторожно приоткрыла дверь в детскую. На полу, обнявшись, сопели оба брата, видать, давно сморённые сном, а на глянцевом белом экране яркими пятнами красовались одинаковые по уровню детские каракули. Нет, не одинаковые. Лена немного знала уровень Лёшкиного «таланта» и, присмотревшись, поняла, что Колька в свои три месяца/года рисует лучше старшего брата. Осторожно прикрыв дверь, она, невольно улыбаясь, вернулась на кухню:
– Спят. Оба счастливы. Можно ещё тортика?
Лёшка проснулся, когда все в доме ещё спали, перекатился с занемелой спины на бок, не понимая спросонок, где находится, и увидел посапывающего в здоровенного бульдога-подушку Кольку. Брат. Странное ощущение. Лёшка снова взглянул на младшего братишку и привычно постарался разобраться в себе. У него есть четыре брата – Мишка и мальчишки. Они на самом деле его братья, и вопросы генетики тут не в счёт. Мишка как-то объяснял, что у людей всегда на первом месте были социальные, а не кровные связи, даже когда вроде бы говорилось именно о кровном родстве, и названое родство считалось таким же настоящим, как кровное, если не бо́льшим. Но и мальчишки, и тем более Мишка были старше Лёшки, это ощущалось всегда, даже когда ребята просили почитать сказку или возились с совсем детскими игрушками. Лёшка чувствовал свою ответственность за них, но и они – за него. А Колька был по-настоящему
Лена проснулась от осторожных, еле слышных шагов в коридоре. Лёшка. Надо вставать, а то так весь день проваляется. Интересно, о чём Лёшка сейчас думает? Вчера он выглядел таким счастливым, как, наверное, всего несколько раз в жизни.
За завтраком собрались все, и сияющий, как начищенный самовар, Колька – тоже. С рождения он жил в «садике» – реабилитационном центре, – и за эти три месяца привык, что рядом такие же, как он, большие дети, с которыми так весело играть, гулять на улице, а то и драться, хотя мама с папой за драки его ругали. А потом они оттуда уехали, и он вот уже неделю жил только с мамой и папой, ну и с приходившей каждый день бабушкой. Кольке было скучно и обидно, а ещё непонятно, почему его не выпускают со двора, ведь на улице так интересно и много людей – он слышал их голоса из-за нового высокого забора. И вот теперь у него есть целых два новых друга, хотя про Лёшку все говорят, что он – брат. И с ним можно играть, даже драться, и папа не ругается. А Лена маленькая, как мама, и с ней драться нельзя, потому что она слабенькая, а слабых трогать плохо, даже если просто играть. Лёшка почему-то сел рядом с Леной. Нет, она не друг, она отнимает у него Лёшку. Но он, Колька, в первый раз сидит со всеми за столом, и ему дали кусок торта с красивой розой. Только почему все так улыбаются?
Взрослые переглядывались, ожидая первого детского разочарования – его каждый проходит именно в три-четыре года. Небольшое, скорее забавное, чем обидное, но необходимое. Вот Колька радостно схватил своей лапищей (ладони у него были намного шире, чем у старшего брата) тарелку с тортом, подцепил кремовую розочку, и… Предвкушение счастья на его лице сменилось непониманием, осознанием обмана и горькой обидой на мир. Роза оказалась масляной и совсем несладкой. Лена поспешно протянула готовому расплакаться малышу-свояку большую кружку с чаем:
– Запей. И ешь торт, он на самом деле вкусный, не бойся.
Колька, запыхтев, выглотал почти весь чай и очень осторожно отломил кусочек невзрачного с виду, казавшегося совсем невкусным «наполеона». Эмоции на лице большого ребёнка прокрутились в обратном порядке – от обиды к полнейшему счастью. Правда, второго кусочка ему не дали, и это тоже было немного обидно, но и остальные съели всего по одному ломтику, так что ладно.
После завтрака Ирина, шутливо сердясь, выгнала всех в сад: погода отличная, нечего дома сидеть и мешать хозяйке готовить праздничный обед. Лена порывалась было помочь, но хозяйка указала на дверь:
– Вон из дома, дети и болезные! Мне одной проще. Главное, Кольку сюда не пускайте.
– Всё, уходим! – Курьяныч, словно сдаваясь, поднял над головой руки. – Идёмте, а то ещё половником достанется.
