Три Л полностью

Лёшка замер в дверях. Он обдумывал этот момент всю неделю, то радуясь, то боясь встречи с братом, и всё же оказался совсем не готов к ней. Колька был другой. Совсем другой. Не знавший постоянного холодного надзора и равнодушного внимания сотрудников центра, и тем более не бездумная живая кукла, какие поразили Лёшку во время штурма. Это был пусть и взрослый с виду, но обычный, немного капризный, постоянно чувствующий любовь родителей малыш, открыто радующийся приёмному отцу. Лёшка в детстве не знал этой роскоши. И ещё Колька внешне не был его точной копией. Похож, да, но не полностью, а так, как бывают похожи обычные, не однояйцевые близнецы. Высокий, немного более массивный, с растрёпанными русыми волосами «под горшок», с родинкой под левым глазом (у Лёшки родинок не было вообще), едва заметной горбинкой на носу и голубыми, а не желтовато-серыми глазами. И эти глаза сейчас настороженно, чуть обиженно, и в то же время с нескрываемым любопытством смотрели на Лёшку. Младший брат. Лёшку обдало жаром, и он, заставляя себя говорить ровно, поздоровался с Колькой. Тот, не вставая с пола, улыбнулся – так, как улыбаются никогда не знавшие плохого обращения дети:

– Здравствуй. Ты умеешь рисовать?

Курьяныч, поняв незаметную отмашку Лёшки, тихо вышел из комнаты.

– Не знаю, не пробовал.

Лёшка сел на пол, потянулся к коробке с фломастерами:

– Можно?

Колька, только что с любопытством и дружелюбием рассматривавший нового человека, неожиданно для самого себя схватил коробку, прижав рассыпающиеся фломастеры к груди:

– Нельзя! Это моё! И это нельзя! – Он выхватил у Лёшки большого пластикового Кота в Сапогах. – Не трогай!

Лёшка не ожидал последовавшего за воплем удара и не успел уклониться. Он не знал, что маленькие дети могут вдруг становиться такими вот собственниками, да и сам подобного не проходил – его детские истерики были направлены против Лены, а не на отстаивание своих игрушек. И теперь он, не успев осознать, что делает, дал сдачи большому ребёнку. Колька на мгновенье опешил, а потом полез в драку, причём молча.

Лена не знала, как себя вести. Да, Курьяныч за зиму стал ей почти родным человеком, и она часто ловила себя на том, что считает его кем-то вроде дяди, но услышать, что и он относится к ней так же, тем более почувствовать совсем ещё незаслуженную любовь его жены, было странно. И ещё – оказаться в таком доме. Лена хорошо помнила своих родителей, любила их, но то было схоже с детским сном – добрым, счастливым и со страшным концом. Бабушка не могла заменить ей родителей, она любила девочку немного иначе, именно как бабушка. А в гости к одноклассникам и подругам Лена почти не ходила. Эта традиция постепенно исчезала даже в глубинке, а если где в семьях и сохранялась, туда тем более идти не хотелось, чтобы не бередить раны воспоминаниями о таком же, как у друзей, счастье. Теперь детские воспоминания, смешавшись с пережитым в последние годы, подступили комком в горле. Лена старалась не говорить ни слова, чтобы не испугать Лёшку и этих, принявших её в свою семью, людей прорвавшимися слезами. Ирина, кажется, тоже не хотела говорить, лишь придвинула блюдо с пирожками, коротко объяснив:

– По рецепту Риши, она сказала, что ты их любишь.

Лена кивнула, поскорее сделав глоток ароматного липового чая, и тут же резко дёрнулась на донёсшийся из глубины дома шум.

– Не волнуйтесь, ребята знакомятся, – смеясь, пояснил Курьяныч, снова садясь к столу.

Лена взглянула на него, на Ирину, и впервые за долгие годы ощутила невероятную лёгкость и свободу, поняв, что детская боль ушла, оставив после себя ласковую грусть. Сам собой начался отрывистый разговор ни о чём и обо всём сразу: о знакомых парнях из охраны, о рецептах пирожков, о Рише – Ирина дружила с так непохожей на неё, пышной русоволосой тёзкой. Курьяныч рассказывал о заметно подросших щенках, временно поселившихся во дворе конторы и любимых всеми сотрудниками, о недавно откопанной в саду гильзе середины двадцатого века, и о том, что в конце сентября над их кварталом можно увидеть призрачную громадную Луну – так и не исчезнувшее полностью последствие знаменитого нападения исконников.

Шум в доме постепенно затих, слышался лишь невнятный гул двух баритонов. Лена пила уже пятую чашку чая, лакомясь приготовленным Ириной нежнейшим тортом – Риша рецептом поделилась, старинным, с громким названием «наполеон». Стрелки на циферблате винтажных часов приближались к десяти вечера, за окном стояли глубокие сумерки, с недалёкой речки слышался стройный хор лягушек, в траве звенели цикады. Туристическая Швейцария не сравнится с тихой красотой родной природы. Лена взглянула в опустевшую чашечку из тонкого фарфора и задумалась, как бы ненадолго выйти. Ирина, поняв её мысли, напомнила:

– По коридору до конца. Как обратно пойдёшь, загляни к ребятам: что они там затихли? Лёша-то и торта ещё не попробовал. Дверь в комнату двустворчатая, не ошибёшься.