Три Л полностью

На Лену давили иначе, вновь и вновь возвращаясь к вопросу: почему она вышла замуж за Лёшку – своё собственное создание? Потому что изначально хотела сделать идеального мужа? Но тогда она не имеет права обвинять центр – она сама осознанно участвовала в экспериментах и влияла на психику и Лёшки, и мальчишек. Именно она убедила их, что центр хочет им вреда, она полностью подчинила их себе, и теперь управляет Лёшкой, привязав его и постелью тоже.

– Нет! – Она, зная, что ей ещё не раз бросят это обвинение, всё же ответила с такой болью и ненавистью, что полиграф зашкалило от её эмоций. – Нет! Если бы я хоть на миг усомнилась в самостоятельности Лёшки, я бы никогда не согласилась даже общаться с ним! Нельзя лепить человека для собственного удобства и прихоти!

– Но вы участвовали в эксперименте и в прямом смысле слова лепили тело Алексея Лефорта, – наигранно мягко уточнил следователь.

– Тогда я не знала, что происходит, я делала манекен, и его потом обнаружили на складе центра. Обо всём происходящем я узнала только через полгода.

– И не сообщили правоохранительным органам?

– Кому? Кто поверит вчерашней школьнице? Если после всего произошедшего вы сейчас говорите мне всё это, то кто бы поверил тогда? Я не знала, куда идти, я вообще не могла покинуть центр, и тем более не могла бросить детей – их бы убили!

Она замолчала, стараясь совладать с собой. «Мама Лена, а ты скоро приедешь?» – послышался ей голос Тошки, ладонь ощутила слабое прикосновение пальцев Эрика, рядом раздался негромкий голос Поля: «Всё хорошо, мы рядом». Она судорожно вздохнула:

– Там было одиннадцать детей, да и Лёшка был совсем беспомощным, а у отца… Льва Борисовича было плохо с сердцем. Я не могла их бросить!

– И всё же пытались бежать? – Следователь, казалось, обвиняет именно её.

– Потому что в тот момент я не могла бросить отца и Лёшку и верила, что могу что-то изменить. И вы знаете, чем я заплатила за побег. И чем заплатил отец. Вы помните Римский статут? Рабство, пытки, увечья. Детей создали стерильными, а это тоже преступление против человечности, вспомните статут. За эти месяцы я смогла изучить законы, которые не знала тогда. Но и тогда, и сейчас я знаю, кто настоящие преступники: те, кто заказывал големов – политики, военные, бизнесмены, учёные! Те, кто готов уничтожить весь мир ради власти!

– Вы не можете до окончания суда обвинять конкретных людей! – бросил адвокат ответчиков.

– А я не называю имён! Я говорю об идеологии – идеологии «хозяев жизни». Центр и трансгуманисты – только верхушка айсберга. Сейчас же вы пытаетесь обвинить меня. Обвинить в том, что я осталась человеком, в том, что я не разучилась думать, осознавать ответственность за тех, кто поверил мне. Обвинить в том, что я осталась с детьми там, в подвале, а не пошла развлекаться в голоаттракционах. И в том, что я выжила вопреки воле ваших хозяев!

Допросы и закрытые слушания шли второй месяц. Конечно, вызывали на них не ежедневно – этого бы не выдержал никто. Да и сами следователи не смогли бы работать в такой гонке, пусть даже они и использовали для сравнения показаний и поиска юридических формулировок мощные компьютеры. Но каждая беседа с главными свидетелями длились часами. Снова и снова адвокаты обвиняемых пытались вывернуть всё услышанное наизнанку, доказать, что на самом деле виновата не идеология расчеловечивания, а её противники, помешавшие разработке прогрессивных медицинских технологий для спасения больных и реабилитации инвалидов. Если не говорить о Лёшке с Леной, хуже всего приходилось Стэну, которого обвиняли в предумышленном убийстве «обычных учёных и их семей». Давили даже на представителей мировых религий, которые вообще были в этой истории сторонними наблюдателями.

У тёти Ани из-за переживаний снова произошёл нервный срыв и даже сердечный приступ. Проблемы с сердцем были и у падре Марко, а У Вана вообще на неделю уложили в постель и запретили беспокоить хоть чем-нибудь, иначе он мог не дождаться операции. Мальчишки опять ослабели и стали часто спотыкаться, к тому же начали стонать по ночам – это бывало каждый раз, когда их звали в загадочную переговорную. Но все трое упорно держались, и как-то Шери объяснил Мишке:

– Ивеала ведь говорил, что поставит нас под удар. Он специально делает так, чтобы все обвинения нам говорили его люди, он опережает людей центра, и они не могут по-настоящему ударить. Мы сейчас как стая волков, ведущая собак к обрыву, и должны выдержать, иначе погибнем все, погибнет и контора, и СГМ. Они собирают силы, понимаешь? А потом прыгнет он, и ему будет хуже, чем нам. Он хороший охотник и умеет рисковать и собой. Сейчас он притворяется слабым и раненым. И мы должны ему подыграть.

Мишка вздохнул и обнял Шери, чувствуя, как худые плечи мальчишки едва заметно дрожат от постоянного нервного напряжения и усталости.

Что в это время происходило в мире, никто не знал, лишь изредка прорывавшиеся в разговорах следователей обмолвки доносили отголоски жестокой, но пока что скрытой борьбы политических и экономических элит с СГМ.