В обоих проектах – и «Втором шансе», и в «Муравейнике» – работали ученики Льва Борисовича. Талантливые, но не гениальные. Они могли создать тела, могли довести до совершенства методику обучения искусственных людей. Но не создать её. Им не хватало гениальности и одержимости старого учёного. Лев Борисович, идеалист и бессребреник, работал ради идеи, а не денег. Поэтому учёного берегли. Он, сам не зная этого, был ведущим специалистом целого направления исследований, но формально руководил всего одной небольшой лабораторией. Слово, данное умирающему сыну, жажда творчества и душевная боль сплавились и превратились в фанатичную одержимость, не давая видеть окружавшую его реальность. Ту реальность, где думают не о друзьях, а о рабах.
Хозяева центра одобрили проведение эксперимента по созданию «идеального друга». Друг не друг, а вот «выставочный образец» лишним не будет. Физически идеальный, не стерильный (это могло привлечь искателей физического бессмертия с переносом сознания в молодое тело), интеллектуально развитый. Да и способы создания «муравьёв» и «секс-кукол» отработать можно. Но главное – разработать методики идеального подчинения.
Лев Борисович вроде бы подошёл к решению задачи. Оно казалось простым: в процессе записи информации, в момент, когда новому мозгу передаётся голос будущего хозяина, использовать некоторые вещества, своего рода наркотики, создав не просто привыкание, а жизненную потребность в контакте с владельцем, стойкую и неуничтожимую на протяжении всей жизни. Отец не считал это вмешательством в личность, но всё-таки сомневался, в основном потому, что «компаньон» оказывался на всю жизнь привязанным к одному человеку, только вот случается всякое, и хозяин-«друг» может умереть раньше. Лев Борисович не хотел причинять своему творению боли. А потом услышал песенку Лены и, казалось, понял, что делать.
Да, Лену на самом деле приняли на работу как скульптора. Она создавала внешность «образца», которую потом допечатывали на уже сделанной «заготовке», немного изменяя расположение мышц и жировой ткани – это несложно. Но гораздо важнее оказалось другое. Лев Борисович хотел научить «образец» искренней любви, окружить его этой любовью ещё до рождения, чтобы он, даже оставшись без хозяина, не узнал одиночества, чувствуя поддержку окружающих и любя их почти так же, как хозяина. Учёный был идеалистом во всём.
Но всё пошло не так. Даже не из-за вмешательства руководства центра, которое решило одновременно с экспериментом Льва Борисовича (об изменении эксперимента начальство не знало) обкатать на вроде бы ещё не осознающей себя «болванке» новый спарринг-манекен. Подобные обкатки на «муравьях» уже проводились, и никакого вреда «образцам» не было. Только они-то изначально не имели разума. Но главное в другом. Любовь – не поводок, не цепь, привязывающая объект к субъекту. Она меняет обоих. Боги всех человеческих цивилизаций говорили о любви, но действовали только силой, потому что любить – поднимать любимого до своего уровня, а этого не хочет ни один бог. И мелкие «боги» центра – тоже. А Лев Борисович и Лена полюбили Лёшку; они любили его с самого начала, как любили и запертых в подвальной лаборатории детей. И, полюбив «опытный образец», Лев Борисович понял, что воспитал сына, которого нужно отпустить. Любовь не привязывает, она отпускает.
Конечно в архивах отца этого не говорилось вот так явно, там были только факты, схемы, документы. Но теперь, прочитав письмо отца, Лёшка понял, что произошло тогда. Понял отца, понял Лену, старавшуюся и спасти его, и не предать остальных детей. И думал, что делать дальше.
Над архивом работали сотни людей по всему миру. Это не преувеличение – контора передала сведения коллегам в тех странах, где действовали представительства и заводы центра. Выявлялись подпольные лаборатории, выяснялись маршруты поставок механических секс-кукол и спарринг-манекенов, определялись возможные заказчики «муравьёв» и детей-«компьютеров».
Лёшка почти ничего не знал о величине поднятой им волны и лишь догадывался, что творилось в мире. Сам он работал с материалами «своего» центра. И занимался в отделе быстрого реагирования. Ему требовались физические, да и боевые тренировки: он хотел участвовать в том, что, как все понимали, скоро произойдёт. Медлить было опасно. Пока об архиве Льва Борисовича никто из осведомителей центра, да и из сильных мира сего, не знал, и требовалось успеть до того, как они узнают и подготовятся к удару. К счастью, после бегства Лёшки из центра прошло почти полтора года, и его бывшие хозяева, убедившись, что всё тихо, успокоились, без опасений продолжая свою торговлю и эксперименты. Плохо было то, что у конторы, и так никогда не бывшей ни силовой, ни полицейской или разведывательной, а в основном научной организацией, пусть и имеющей отделы быстрого реагирования, не было в центре своих людей, но приходилось с этим мириться.
