Кроме работы и тренировок Лёшке нужно было научиться жить обычной жизнью, общаться с людьми, понимать, что происходит вокруг. Всё время после бегства из «Баялига» он продолжал зависеть от других, продолжал быть изолированным от мира, и теперь впервые столкнулся с обычными людьми. С учёными, бойцами, механиками и уборщицами конторы. И удивился тому, насколько их жизнь похожа на жизнь работников и завсегдатаев торгового комплекса и одновременно противоположна ей.
Сотрудники конторы точно так же любили смотреть развлекательные фильмы, говорили о новой технике и моде, мужчины, особенно бойцы, могли и скабрёзный анекдот рассказать, и силой похвастаться, и подшутить друг над другом. Но атмосфера была совершенно другой, иными были взгляды на мир и отношения между людьми. Кроме боевиков и комедий люди смотрели и спокойные, добрые фильмы, когда-то любимые и его отцом, читали серьёзные книги, во время перерывов могли обсуждать совершенно не связанные с их работой научные и общественные новости. Споры не переходили в неприязнь или тем более во вражду, соперничество не становилось подсиживанием конкурента, не было подлостей и оскорблений, грязных сплетен за спиной. Все симпатии и антипатии, свойственные любой большой группе людей, забывались, если кому-то требовалась помощь. И не только в конторе, но и вне её.
Вскоре после того, как Лёшку приняли на работу, произошла поразившая его история, совершенно невероятная для «Баялига» и сильнее всего показавшая, насколько этот мир отличается от прежней жизни парня.
Здания конторы находились на краю холма, под которым протекала неширокая речка, а за ней шли кварталы с небольшими частными домами, многие из которых насчитывали больше ста лет, другие, особенно вдоль реки, были построены совсем недавно. Речка эта, вроде бы небольшая и спокойная, имела капризный нрав и иногда во время ливней моментально выходила из берегов, а вскоре так же быстро успокаивалась.
Во второй половине дня на город налетел неожиданный для конца сентября почти что тропический ливень.
– Ребята, соседей топит! – ворвался к аналитикам промокший насквозь парень-механик.
Лёшка не понял и в первые несколько мгновений сидел, наблюдая, как вскакивают с мест его коллеги – и молодые парни, и люди в возрасте.
– Чего сидишь? – крикнул Лёшке один из коллег и тут же обернулся к поднявшемуся было пожилому мужчине: – А вы куда? Свалитесь там! Сами справимся. Лёшка!
Лёшка, плохо понимая, что происходит, вместе со всеми бежал под ледяным ливнем вниз, по крутому, скользкому из-за воды спуску, и дальше – по гудящему от топота десятков ног пешеходному мостику, раскисшей глине размытого берега. Кто-то – он из-за ливня не мог разобрать, кто, – сунул ему в руки лопату. Кто-то, матерясь на городских чиновников, всё откладывавших восстановление берега и разрешивших при этом строить дома у самой реки, указал на забитую грязью канаву, по которой вода должна была отводиться от участков. Мишка, в тонкой, облепившей плечи рубашке и летних брюках – из-за долгого «бабьего лета» не успел ещё распаковать тёплую одежду – швырял наверх пласты глиняно-травяной грязи, углубляя канаву и одновременно сооружая временную дамбу, которую тут же укрепляли досками другие – Лёшка вообще не знал, кто это, возможно, они были жильцами домов, которые они спасали от воды. Мишка обернулся и заорал на замешкавшегося Лёшку. Лёшка, вроде бы целый год провёдший среди не следивших за своим языком охранников «Баялига», впервые слышал такие слова. И впервые понимал, что они необходимы вот здесь и сейчас! Он спрыгнул в бурлящую грязью канаву и стал неумело помогать Мишке, даже не зная толком, как держать эту самую лопату.
Через полчаса его ладони горели от саднящей боли, мышцы ломило от непривычной работы, одежда казалась горячей, будто он не под ледяным дождём, а в жаркой парилке, и даже всё усиливавшийся ливень не мог остудить этот жар. Жар авральной работы.
Прибрежные новенькие домики они отстояли, прочистив старые канавы и сделав невысокую, но остановившую воду дамбу. И только когда вода спала – так же неожиданно, как поднялась – все, уже под мелким моросящим дождиком, вернулись в контору. Мокрые, грязные, в изодранной одежде, с растянутыми мышцами и стёртыми в кровь ладонями. И, не вспоминая о ставших в этот момент фальшивыми приличиях, забились в небольшую душевую спортзала, рассчитанную на в три раза меньшее число людей. А потом, отогревшиеся, сидели в раздевалке, прикрываясь полотенцами и простынями, и хлебали из привезённой Ришей большой кастрюли горячий ароматный борщ. Без сервировки – какая она может быть в раздевалке? – даже без тарелок. Три десятка человек, усталые, в синяках и ссадинах, соблюдали очередь, зачёрпывая обжигающий борщ и сразу уступая место следующим. И повалились спать тут же, на полу спортзала. А Риша и уборщица тётя Маша, собрав их одежду, отстирывали её в двух крохотных стиралках, сушили и приводили в порядок.
