Три Л полностью

– Какие два часа?! Десять утра уже! В мире буча начинается. Наши первую партию документов в сеть выложили, на нескольких ресурсах сразу. И фотографии из лабораторий – и этой, и в других странах.

– Так быстро… – Лёшка уставился в светлую больничную стену.

– Мы же полгода к этому готовились! Тебе, парень, спать надо, иначе сам в реанимацию попадёшь.

– Я должен их дождаться…

– Смотри сам.

Курьяныч, на секунду сжав его плечо, ушёл. Лёшка остался один. Спать не хотелось – слишком много всего произошло, нужно обдумать. И дождаться детей и Лену.

Лена. Кем она была для него? Для отца – то ли дочерью, то ли внучкой, но в любом случае родным человеком. А для него? Та, кто была с ним ещё до рождения, кому он отчасти обязан своей внешностью; это знание раньше бесило его, особенно в детстве, когда он понял, что не совсем похож на Лепонта. Или подруга, спутница в редких, но всё же весёлых играх, прогулках по парку, партнёрша по танцам? Или… Он не мог понять этого, а должен был. Ему требовалось разобраться во всём, пока её здесь нет, пока её вытягивают оттуда врачи.

Лёшка пытался разобраться в себе. Кого он хотел в ней видеть? Мать, сестру, друга? Каждое из этих слов вызывало в нём отторжение, но… Чувство всегда оказывалось двойственным, направленным не на неё, а на него самого. Одна его часть, когда-то главная, теперь же почти исчезнувшая, – капризный и одинокий Лёшка-ребёнок – хотела, чтобы рядом была мама. Не Лена – просто мама. А она оказалась единственной из окружения, кто подходил на эту роль, и в то же время всегда давала понять, что она – не мать Лёшке. И отсюда его ненависть к её работе, к её рассказам о мальчишках – это была обычная детская ревность и обида на мир. Другая часть Лёшки, то его сознание, что возникло ещё до рождения, в темноте родильной камеры, и слышало её разговоры с «манекеном», наоборот, отвергало любой намёк на признание её матерью. Этот Лёшка не знал, но догадывался – записанные в мозг чужие знания подсказывали, – что Лена не может быть его матерью, что она – девушка, которую можно полюбить. Об этом кричало и взрослое, чужое тело. И эта часть Лёшкиного сознания постоянно боролась с Лёшкой-ребёнком. Это, наверное, похоже на раздвоение личности, но всё же совсем иное. Личность одна – возрасты разные, разный опыт, взгляд на мир. И теперь Лёшка-ребёнок, тот, кому требовалась лишь мама, ушёл. Как и Лёшка, получивший чужой опыт, но не имевший своего – он тоже теперь исчез. Лёшка стал, наконец, целым, единым, вобравшим в себя все осколки прошлого, но не опиравшимся на рефлексы или чужой опыт и знания. И пришло понимание: кем бы Лена для него ни стала, он не бросит её одну. И должен научиться принимать её такой, какая она есть, а не такой, какой её видел ребёнок в теле взрослого. Кем она для него будет – он не знал. Возможно, чужим человеком. Возможно, их, кроме памяти об отце, ничего не объединяет. Но у него есть ответственность за неё.

Негромко хлопнула дверь реанимационного отделения. Лёшка дёрнулся, открыл глаза – всё-таки успел задремать. На каталках везли мальчишек – без сознания, но с порозовевшими, а не мертвенно-синюшными лицами. Лёшка кинулся к врачам:

– Что?

– Живы, и будут здоровы. Лечиться им ещё очень долго, тела слишком ослаблены. Но придёт время, и бегать смогут.

– А Лена?

– Девушка? Операция ещё не закончилась. Ждите.

Мишка, давно уже вымывшийся и даже успевший подремать в кресле, кивнул Лёшке:

– Я схожу, посмотрю, как их устроят.

Лёшка опять сел ждать.

Дверь снова хлопнула. Усталый врач сопровождал каталку с бледной, всё ещё не пришедшей в себя девушкой. Лёшка рванулся к нему:

– Что с ней?

– Отравление угарным газом, но обойдётся без последствий. Хуже с ногами. Вы знаете, кто повредил ей спинной мозг?

– Что?! – Лёшка не понимал. – Я видел её два года назад, она тогда была абсолютно здорова.

– Значит, вскоре после этого её и искалечили. Небольшая операция – повреждение спинного мозга, из-за которого возник частичный паралич ног. К счастью, не полный. Этой ночью её, видимо, сильно толкнули или ударили, возник полный паралич. Мы успели вовремя, так что в будущем она сможет ходить сама, без экзоскелета. Бегать – нет, но ходить – да. Она пока под наркозом, очнётся ночью или утром. Вы её родственник? Вам лучше поспать.

– Я не могу оставить её… – Лёшка понимал, что врач прав, что нужно отдохнуть, да и в палату к девушке его не пустят. Но уйти не мог.

Врач устало посмотрел на него, вздохнул:

– Хорошо. Думаю, так даже лучше. Вы поспите в её палате. Больше негде: из-за ночных событий больница забита пострадавшими. Идёмте, мы поставим вам кушетку за ширмой.

Лёшка пошёл за каталкой, не совсем ещё понимая, что ему сказали, что разрешили. И свалился на узкую больничную кушетку, зная, что Лена в безопасности.

>

*

<

Лена просыпалась. Хотелось повернуться на бок, но почему-то не получалось. Вокруг слышались незнакомые голоса, воздух пах совсем иначе, чем в лаборатории. Может, она заболела и её забрали в госпиталь?