Она открыла глаза, привычно сощурилась, чтобы разглядеть окружающее. Всё расплывалось, но свет был иной, незнакомый. Значит, это на самом деле госпиталь.
– Лена…
Знакомый голос, родной, живой, но нереальный. Этого голоса не может быть в центре – хоть в лаборатории, хоть в госпитале.
На фоне светлого потолка появился тёмный силуэт, приблизился. Она пыталась рассмотреть его… и наконец увидела.
– Лёшка…
– Да, всё хорошо. – Её щеки коснулась твёрдая шершавая ладонь. – Это я. Всё закончилось.
Она всматривалась в его лицо – настоящее, живое, а не уродливо-правильное лицо бездумного клона. Перебитый нос, шрам на правой брови, морщинки у глаз, горькие складки у губ.
– У тебя волосы короткие совсем, – она попыталась улыбнуться, – и виски седые. Ты всё же пришёл.
– Да. – Он осторожно провёл по её волосам – снежно-белым от седины. – Я пришёл. Помнишь, что говорил папа? Что нам принадлежит Вселенная, что нужно видеть небо и звёзды. И ты снова увидишь их, я обещаю! Ты снова увидишь весь мир!
В ту ночь Лена пришла в себя очень ненадолго и почти сразу снова уснула. Уснул и Лёшка, который сорвался к ней со своей кушетки, едва пискнул сигнал медицинского датчика, и теперь наконец успокоился: с девушкой всё в порядке, ни отравление, ни операция не повлияли на её сознание.
Утром Лена проснулась уже по-настоящему и сразу спросила, что с мальчишками. Врач сел на стул рядом с кроватью, взял девушку за руку:
– Мы смогли спасти только троих.
Лёшка, отошедший на время к окну, резко обернулся, ожидая всего – от новой потери сознания до нервного припадка. Но Лена только закрыла глаза и некоторое время молчала. Потом попыталась приподнять голову:
– Я должна быть с ними. – Голос у девушки был со сдерживаемой болью, но спокойный: она хорошо понимала, что говорит. – Они привыкли ко мне, когда меня нет, им становится плохо, а сейчас…
– Сейчас плохо
Девушка снова ненадолго закрыла глаза: пробивавшийся сквозь шторы яркий солнечный свет, от которого она отвыкла за годы в сумраке подвальной лаборатории, причинял ей боль. Потом повторила:
– Без меня им плохо, они не выдержат. Им нужно знать, что я не бросила их.
– Хорошо. – Врач встал. – Кое-что сделать можно, но не сейчас, а к вечеру. Мне нужно всё подготовить. Сейчас вы завтракаете, приводите себя в порядок и спите. Это не просьба, а назначение лечащего врача. Молодой человек, пойдёмте, мне нужна ваша помощь.
Он мог и не пользоваться таким предлогом, потому что Лёшка, отлично помня медицинские процедуры в первые месяцы своего существования, понимал, что его присутствие, пусть даже и за ширмой, будет неприятно Лене. Поэтому он, на секунду обернувшись у двери, чтобы поймать взгляд девушки, пропустил в палату медсестру и вышел в коридор.
Врач прикрыл дверь и обернулся к нему:
– Дети пока спят. Мы поддерживаем их в таком состоянии, им не нужно пока знать о смерти братьев. Но потом им потребуется забота не только врачей, но и близких людей, а наш персонал, очень хороший, уверяю вас, сейчас загружен работой. Ваш друг помогает нам, и я бы хотел, чтобы, когда дети проснутся, вы хотя бы по часу занимали их разговором – им это так же необходимо, как и лекарства.
– Я понял. Где их палата? И где Мишка… Михаил?
– Их палата за углом, в соседнем коридоре, я покажу. Ваш друг сейчас у… тех, кого вы называете големами. Странное слово. Мне кажется, что называть так людей, пусть и психически неполноценных, оскорбительно.
– Я – тоже голем, искусственно созданный, вылепленный. – Лёшка усмехнулся, наблюдая за выражением лица врача. – И дети – големы. Если бы не Лена, нас бы не было – ни их, ни меня. А те големы… Их я не знаю. Можно мне их увидеть? И… если я уйду, то как с Леной? Я…
– Боитесь оставить её одну? – Врач понимающе кивнул. – У вас есть ком? Я подключу к нему кнопку вызова и объясню ей; она сможет позвать вас в любой момент. На это, конечно, потребуется некоторое время. Но пока с ней будут наши медсёстры, вы можете не волноваться.
