Хозяева центра лишили своё «оборудование» не только свободы и здоровья, но и права быть любимыми, требуя при этом бездумной любви и преданности к себе. Но даже собака, символ беззаветной верности, любит не того, кто купил её, не официального хозяина, а того, кто сам любит её. А тут – люди. Искусственные, искалеченные, но люди! И их лишили всего. Даже отец понял это слишком поздно – то, что требовать любви и покорности нельзя ни от кого, можно только любить самому. Лена же знала это всегда. Вспомнился её разговор с отцом, услышанный им ещё в родильной камере: «Друга сделать нельзя… Это не идеальный друг, а идеальный раб!». Она никогда не признавала подчинения кому-либо и учила этому мальчишек. И теперь – тоже учила, требовала: «Не подчиняйтесь слабости, смерти, боритесь за себя!» И от него требовала.
Лёшка смотрел на бегущие по стеклу струи дождя, осознавая, сколько ему ещё предстоит узнать. Он на самом деле совсем пацан, не знающий мира и людей. Даже тех людей, которые стали для него родными.
Мальчишек собирались разбудить перед завтраком. Это решение далось врачам тяжело, ведь если обычный ребёнок знает, что родные могут куда-то ненадолго уйти, и хотя бы в первые часы не поймёт, что их больше нет, то мальчишки, всю жизнь провёдшие вместе, на соседних кроватях, не поверят ни в какие отговорки. Они всё поймут сразу. Поэтому в то утро за детей боялись все, и лишь одно давало надежду – голос Лены на самом деле успокаивал их, даже когда они находились в вызванном лекарствами сне. Мишка, «прописавшийся» в их палате, как Лёшка – в палате Лены, – был бледен и дёргался от каждого звука. Лена, тоже бледная, что при её болезненном состоянии казалось вообще смертельной белизной, тихо попросила Лёшку:
– Ты иди к ним, пожалуйста. А я отсюда говорить буду.
– А ты сама? – Лёшка уже научился понимать, когда другим требовалась его поддержка.
– Иди к ним, мне так будет спокойнее, когда ты и Миша с ними. Миша очень хороший. Иди.
В отличие от Лены мальчишки просыпались долго, то приоткрывая глаза и обводя палату невидящими взглядами, то снова засыпая на несколько минут. Наконец Шери, вообще бывший самым крепким из ребят, открыл глаза по-настоящему.
– Лена? – Голос у него был слабый и испуганный, но, как сразу стало понятно, боялся он не за себя. – Лена, ты где? Ты в порядке? Лена?
– Я здесь, рядом. – Голос девушки на мгновенье дрогнул, но это, наверное, заметили только Лёшка и Шери. – Посмотри на стену перед собой. Видишь меня на экране? Я рядом, в соседней палате, меня тоже лечат, но мы можем говорить. Как ты, родной?
Мальчишка оглядывался, не пытаясь даже поднять голову: он по опыту знал, что когда лежишь вот так, двигаться нельзя – или самому станет плохо, или накажут. Наконец он увидел экран.
– Лена! Ты совсем бледная. Тебе плохо? Где мы? – Он демонстративно не замечал стоящих рядом людей.
– Нет, не плохо, не волнуйся. Мы в больнице. Центра больше нет! Нас спасли и теперь лечат. И вы сможете ходить, увидите весь мир.
– А ты? – Шери уже устал говорить, но и молчать не мог – ему нужно было знать, чего ждать от будущего.
– И я. Мы теперь не имущество, мы – люди. – Девушка улыбнулась, и на её щеках впервые за эти годы проступили ямочки.
Шери улыбнулся ей в ответ и осмелился повернуть голову, потом попытался привстать на локте. Ему не мешали: последствия отравления прошли, и теперь у мальчишки была только обычная для него слабость. Он оглядел небольшую комнату. Четыре кровати, одна из которых пуста, тумбочки, столик у занавешенного золотисто-зелёными шторами окна, на нём, в луче солнечного света, небольшой букет из ромашек и васильков. Но Шери не обратил на цветы внимания.
– Где все? Лена? Они?..
– Да… – Девушка ответила очень тихо.
Шери упал затылком в податливую ортопедическую подушку, закрыл глаза и замолчал, точно так же, как за полтора дня до этого – Лена. Молчали и Анри с Митей, тоже уже проснувшиеся и молча слушавшие разговор брата с девушкой. Не было ни слёз, ни ступора, только спокойное молчание. Потом Анри тихо вздохнул:
– Хорошо, что ты жива. Мы боялись, тебе тогда больно было.
– Нет, не было. – Лена снова успокаивающе улыбнулась с экрана. – Вы поешьте, вам сил надо набираться. Рядом с вами друзья, они помогут вам. Они нас спасли. А теперь завтракать! Иначе рассержусь.
– Не рассердишься. – Шери снова вступил в разговор. – Потому что мы с тобой одинаковые, и сейчас нас всех лечат. Ты не обижайся, мы очень тебя любим.
