Мишка, всё это время готовый броситься к детям на помощь, украдкой улыбнулся: мальчишка смог интонацией передать всё – и что он очень любит Лену и боится за неё, и что, уважая её мнение, понимает, что они теперь равны, ведь пережитое важнее прежней «иерархии» между девушкой и детьми, и что она тоже понимает это изменение, принимает его и будет относиться к мальчишкам как к равным. В отличие от Лёшки, взрослого внешне и часто совсем ребёнка в суждениях, эти дети были очень взрослыми в отношении к миру, потому что их жизнь всегда зависела от умения оценивать окружающих людей. Лена тоже поняла сказанное Шери и улыбнулась открыто и радостно:
– Вы молодцы! Ну-ка, ешьте! Я тоже буду есть, поэтому отключаюсь. Миша, Лёшка, присмотрите за ними. Приятного аппетита!
Экран потух, и мальчишки впервые обратили внимание на окружающее – и на людей, и на обстановку. Они искренне радовались и пробивавшемуся из-за штор солнечному свету, и букету цветов, и вкусному завтраку: до этого их кормили здоровой, правильной, но почти безвкусной едой, а тут оказалось, что на свете есть такая вещь, как манная каша с сахаром и ванилью.
Мишка незаметно для остальных вышел из палаты. Лёшка выскользнул следом:
– Ты чего?
Мишка стоял, опёршись лопатками и затылком в стену и глядя в потолок странными глазами, потом глухо сказал:
– Ты знаешь, что они придумали принципиально новый двигатель для космических кораблей? И вообще вся наша космонавтика в ближайшую сотню лет будет основана на их разработках? На открытиях тех, кого создали имуществом, недоработанной версией идеального компьютера. Я только сейчас понял, что такое рабство. Это – оценивать весь мир только с точки зрения выгоды, прибыли, экономики. Знал раньше – умом знал. А сейчас понял. Когда ради выгоды можно создавать и уничтожать личность в миллионы раз лучше, чище, выше себя, и при этом считать, что ты – хозяин, а они – ничто, инструмент. И я понял, почему ты такой. Но они сильнее тебя. Не обижайся.
– Не обижаюсь. – Лёшка упёрся лбом в стену. – Я понял это, когда ждал их у реанимации. А про рабство… Я об этом слышал от Лены, ещё в родильной камере. Что раньше хозяину приписывалось всё, что создал его раб. Что в древности, что при крепостном праве. Я сейчас часто вспоминаю то, что слышал от неё тогда. О том, как дворцы строили те, кого потом запарывали насмерть или отдавали в солдаты, о художниках и музыкантах, отправленных на скотный двор навоз выгребать. Помню один её рассказ, о Древнем Риме, как во время шествия полководца за ним вели сотни рабов – совсем недавно свободных и известных греческих учёных, поэтов, скульпторов. Они стали имуществом. И мы были таким имуществом. От этого тяжело отвыкнуть: не знаешь, как себя вести, чему верить, что можно делать. Я пойду к мальчишкам, обещал Лене присмотреть за ними.
– Ты прав, идём. – Мишка оттолкнулся плечами от стены. – Им будет легче, чем тебе, но без нашей помощи они не справятся.
Парни немного посидели в палате мальчишек, но те, и так очень слабые, а теперь потерявшие братьев и оказавшиеся в совершенно ином мире, устали от переживаний и уснули сразу после завтрака. Сон для них был лучшим лекарством, как и для Лены, переживавшей уже за них. Так что Мишка с Лёшкой снова, как и вчера, лишились даже уголка, где можно было бы посидеть и отдохнуть. Но отдыхать они не хотели: у обоих было много работы, вроде бы пустой, но необходимой. Вчера они, замотавшись с големами, не имели возможности заглянуть к раненым бойцам, и теперь пошли к ним – поблагодарить за то, что те сделали, поговорить, рассказать новости.
Кое-кто из парней уже оклемался после боя, и их пришлось уговаривать оставаться в больнице. В мире разгорался скандал, сравнимый с тем, что произошёл восемьдесят лет назад, и любой участник штурма оказывался под ударом, потому что далеко не всех сотрудников центра и их покровителей удалось выявить. А если не они, то вездесущие журналисты и фоторепортёры, которые могли принести не меньше вреда, чем наёмные убийцы.
Мишка терпеливо объяснял, что сейчас лучше воспользоваться случаем и спокойно лечиться, благо, что больница на окраине города, в собственном небольшом парке, и хорошо охраняется и людьми из конторы, и милицией. Двое бойцов всё же требовали отпустить их домой: ранения-то пустячные – простреленная рука у одного и треснувшее ребро у другого. Мишка не выдержал:
– Вы о дисциплине что-нибудь слышали? Всем приказано не покидать территорию больницы! Всем! Вчера троих журналюг у парковой ограды задержали, четвёртый успел удрать, и полюбуйтесь, что он накатал! – Мишка хлопнул по тумбочке, припечатав ладонью лист бумаги. – Вот, читайте. И это он писал, даже не заходя на территорию больницы. Что будет, если вы ему попадётесь? Одного вашего слова окажется достаточно, чтобы переврать всё не в сотню, а в тысячу раз!
Недовольные парни взяли лист и стали читать вдвоём, потом высказали всё, что думают об авторе статьи.
