Три Л полностью

Мишка улыбнулся в камеру и стал рассказывать о приключениях мальчишки, летавшего на другие планеты и то дружившего, то воевавшего с разными волшебниками. Сказка была интересная, рассказывал он умело, и Лёшка, проверив, всё ли у Лены хорошо, и устроившись на узкой кушетке, слушал, закрыв глаза и представляя себе яркие, залитые солнцем планеты, громадные, немного похожие на пурпурные маки, цветы, странных животных и создававшиеся добрым волшебником переливчатые звенящие шары, цепочками взлетавшие в голубое небо.

Первую половину следующего дня оба парня снова провели в палатах раненых бойцов, а потом ещё и к задержанным из центра зашли, в основном по просьбе Родионыча: он хотел, чтобы Лёшка посмотрел, не скрываются ли под видом рядовых сотрудников причастные к созданию големов люди. Конечно всех их следовало бы отправить в СИЗО и тюремную больницу, но пострадавших при штурме было много, обвинения им ещё не предъявили, только задержали «для выяснения личности», и целое крыло больницы оказалось занято почти здоровыми, недовольными и потенциально опасными людьми, которых, впрочем, охраняли очень хорошо.

Вообще в больнице тогда находилось человек пятьдесят из центра. Почти все они пострадали от угарного газа, пущенного директором по всем этажам трёх корпусов – в цехах тогда работали люди из неофициально введённой ночной смены. К счастью, парни из штурмовой группы успели отключить насосы, и только на нижнем уровне подвала, куда газ подавался в первую очередь, его концентрация оказалась опасной, да и то лишь для ослабленных детей и девушки, находившихся как раз рядом со спрятанными вентиляционными отверстиями – систему «газовых камер» в центре продумали великолепно. Кроме детей всего трое охранников-големов оказались столь же чувствительны к газу: у них быстро развился отёк и так изувеченных мозгов. Остальные люди отошли от отравления очень быстро, и теперь всего семи из них требовалась медицинская помощь: они пострадали от травматики и осколков стёкол.

Лёшка шёл по коридору, заглядывая в палаты, всматриваясь в лица людей, иногда даже перебрасываясь с ними несколькими фразами. Его не узнавал никто, а вот он узнавал многих. И взглядом указывал Мишке и сопровождавшему их охраннику из конторы на тех, кому требовался особый надзор, а то и полная изоляция. Его удивляло, что мужчины относились к своему положению спокойнее, чем немногочисленные, почти не пострадавшие, хорошо устроенные, но недовольные вообще всем женщины. Некоторых он помнил: помощницу отца, медсестёр, уборщицу, работавшую в подвальных лабораториях. Все они знали, что делали, и ни к одной из них у него не было никаких чувств – ни жалости, ни ненависти. Они были для него пустым местом – человекоподобные существа, добровольные рабы, отказавшиеся от человеческой личности ради науки или денег.

Когда он уже направлялся к выходу, его окликнул знакомый голос:

– Вы не поможете девушке? Здесь так не хватает человеческого тепла, участия, все такие чёрствые, бездушные.

Он взглянул в красивое лицо, мотнул головой и ответил вроде бы невпопад:

– Я – не Лепонт.

И вышел из коридора, успев заметить, как на лице бывшей медсестры проступило удивление от узнавания «хорошо слепленного красавчика». Больше он в то крыло не заходил, только краем уха слышал, что медсестра пыталась убедить парней из охраны, что она задержана случайно: «Разве может такая милая девушка сделать что-то плохое?»

После обеда, когда у мальчишек и Лены закончились обязательные процедуры, парни снова пришли в палату к детям, где кроме Виктора застали незнакомого мужчину, который назвался приглашённым психологом. Когда они заходили, он как раз с некоторым удивлением спрашивал мальчишек:

– Вы так спокойно отнеслись к смерти братьев. Разве это вас не расстроило? Вы не были к ним сильно привязаны или уже смирились с их гибелью?

Мишка, побелев, хотел вмешаться и силой вышвырнуть незнакомца за дверь, но остановился, услышав ответ Шери:

– Они были. Они жили, мы были вместе. Сейчас их нет, но мы их помним. Мы не можем их вернуть, но можем помнить и жить ради них тоже. Но мы не смирились. Смирение ведь от слова «мир», значит, смиряться – мириться с теми, кто приносит боль и смерть? Нет, мы не будем с ними мириться! Они и такие, как они, кто бы они ни были – наши враги, пока живы мы и они. Смирение – плохое слово, оно врёт, заставляет считать врагов правыми. Надо не смиряться, а бороться! Миша, Лёша, вы пришли? А нам бабушка книги принесла!

Голос Шери, всего за секунду до этого полный боли и спокойной, осознанной ненависти, зазвенел радостью. Анри и Митя, по характеру намного более тихие и робкие, только заулыбались.

Мишка, взглянув на отца, понял, что тот пытался остановить профессионального умника, и схватил психолога за шиворот:

– Лёш, помоги проводить этого господина в коридор. И чтобы я вас больше не видел! Профессионал! Вы читайте. Мне позвонить нужно, скоро вернусь.