– Я, может, и не нормальный в обычном смысле слова, но не псих! – Лёшка с гряканьем отставил пустую тарелку из-под больничного диетического супчика. – И у меня, и у ребят сохраняются навыки, которые были для наших «доноров» рефлекторными, но не их разум, не их личность. Вы же не перенимаете от учителя по танцам вслед за движениями и мысли? Эти навыки абстрактны, пока мы не найдём для них применения. Поэтому мы отчасти можем осознавать себя ещё в родильной камере, запоминать, что происходит, но воспринимаем это иначе. Личность начинает формироваться после рождения, когда навыки работы с информацией или физические уже сформированы. Это… как если бы младенец мог описать словами, что происходит вокруг, но в то же время не понимал этого. Понимание приходит, когда накапливается собственный опыт. Миш, я схожу к Лене. Нину Ивановну подменить надо, она ещё не обедала.
Лёшка на самом деле каждый день подменял на время обеда то Нину Ивановну, то тётю Аню, а в остальное время почти не общался с Леной, уже перенёсшей вторую операцию и теперь лежавшей не только без движения, но и временно полностью ослепшей. Его присутствие девушке не мешало, но и, как ему казалось, не помогало. Она почти не говорила с парнем, общаясь в основном с бабушкой и тётей Аней или дистанционно участвуя в общих разговорах: микрофон в её палате не выключался с послеобеденного времени почти до отбоя. Лёшка воспринимал всё как должное, понимая, что был для неё чужим человеком, с которым нужно заново знакомиться, тратя на это силы, а их и так почти нет. И ей, и ему гораздо легче было общаться с мальчишками, с родителями Мишки, с Ниной Ивановной, чем друг с другом. Но недавно Лёшка заметил, что неосознанно ограничивает себя, даже не смотрит в окно на зелень августовского парка, и понял, что подсознательно избегает того, что недоступно Лене. Было ли это чувство вины: «она не может, и я не могу», – он не знал.
В этот раз Лена всё же заговорила с ним:
– Лёш, мальчикам сегодня разрешили в парке погулять. Ты им помоги, они ещё никогда на улице не были.
– Хорошо. – Он, заставляя себя, подошёл к окну, взглянул на яркую клумбу в кольце тёмно-серой асфальтовой дорожки. – Конечно помогу, не волнуйся.
– Ты иди к ним. Сейчас ко мне тётя Аня придёт, я не одна буду. Иди, ладно?
Он послушно вышел из палаты, на мгновенье задержавшись у двери и взглянув на бледную девушку с плотной повязкой на глазах. Каково это – ничего не видеть, не чувствовать, не двигаться? Наверное, это как быть в родильной камере, или… Как тот мозг в лаборатории…
В палате мальчишек ощущалось радостное ожидание: они сейчас впервые выйдут
– Здравствуй. Хочу взять их с собой. Вот это Тошкина собачка, это самолётик Эрика, а это зайчик Поля. – Он разложил на подоконнике фигурки. – Получится, что и они с нами, да? Ты не хмурься. Ой, я сейчас вспомнил, какой ты был, когда тебя сделали и к нам привезли. Большой, белый, руками машешь без толку. Мы тогда так веселились. Не сердись, мы маленькие были, нам всего по два года было, только Анри и Эрику три, но они медленнее развиваются – первые образцы.
Лёшка кивнул, думая, насколько эти слова могут поразить постороннего человека, ведь «образцы» и «сделали» никак не вяжутся с понятием «человек». И, не удержавшись, задал давно мучивший его вопрос:
– Шери, ты ведь старше меня, а ребёнок. Почему так? Никто тебе этого не говорил?
