– Миша прав, – негромко и звонко сказал Анри. – Мы ими играть не можем, они для нас тяжёлые. Скажите тем, кто их принёс, спасибо от нас и попросите ничего не приносить. А игрушки отдайте. Ведь в больнице есть и другие дети? Пусть они играют, нам Митьки, Мява и Мишки хватит, мы на них смотрим.
Врачу пришлось распорядиться, чтобы из палаты унесли все подарки.
Лёшка о сложностях с игрушками почти ничего не знал, только замечал, что в палате становилось всё меньше места, а потом она опять опустела. Мысли парня занимали совсем другие проблемы: Лену готовили к новой операции, теперь уже на глаза. Приглашённый из Москвы известный офтальмолог провёл обследование, и объяснил Лене и собравшимся в её палате родным и парням:
– У вас серьёзные проблемы с сетчаткой, близорукость только в довесок к остальному. Нервное напряжение последних лет и тяжёлые условия жизни повлияли на зрительный нерв и сетчатку, вызвав её дистрофию и частичное отслоение, поэтому требуется пересадка. Операция не очень продолжительна, но восстановительный период займёт не меньше месяца; вам нельзя будет снимать с глаз повязку. Поэтому всё советую провести сейчас, пока вы и так лежите. Если согласитесь, то через неделю можно будет проводить операцию.
Лена согласилась сразу, и была невероятно спокойна, как и Нина Ивановна. Больше всех волновались тётя Аня и Лёшка, но парень старался скрыть это, и один лишь Мишка замечал, как он иногда бросает встревоженные взгляды на девушку.
Постепенно жизнь в больнице стала для Лёшки привычной, спокойная размеренность и однообразие уже не казались странными после тренировок и гонки последних месяцев. Он подозревал, что и сам был кем-то вроде пациента-заключённого, потому что оказывался ключевой фигурой обвинения и одновременно – «вещественным доказательством». Больница стала лучшим местом, чтобы спрятать его, да и защитить от обвинений в «психической неполноценности». Такие слова в прессе уже звучали, пока что безадресно: сторонники центра не знали никаких подробностей и только предполагали, что «
У мальчишек был намного более серьёзный разнобой психологических возрастов, чем у Лёшки: талантливые учёные, великолепно оценивающие окружающую действительность и поступки людей взрослые, иногда напоминающие своими суждениями мудрых стариков, и одновременно – дети, искренне радующиеся всему новому, любящие сказки, незатейливые пока что из-за их физической слабости игры, и как в воздухе нуждающиеся в любви и дружбе. Переходы в их разговорах были такими резкими, что сбивали с толку абсолютно всех, даже Лёшку, что уж тут говорить о впервые общавшихся с големами психологах. А тут ещё контраст с лишёнными разума «моделями», с которыми приходилось работать тем же специалистам.
– Это невозможно! – поражался за обедом молодой психиатр. – Такая разница, буквально земля и небо! Большинство големов почти полностью лишены эмоций, если не считать обычную реакцию на ту же боль, например. Единственное ярко выраженное чувство у них – буквально наркотическое удовольствие при прослушивании записи голоса руководителей центра и потенциальных хозяев. В остальном – не идиоты, но и не разумные; уж точно биологические машины, а у «секс-кукол» ещё и болевой порог занижен. Подобного никогда раньше не было. И рядом с ними – дети,
– Личность одна, возрасты разные? – неприязненно хмыкнул Лёшка. – Чего же вы хотите? Нам в мозги записали столько всего, что и жизненный опыт взрослых «доноров» отчасти сохранился.
– Вы их слышите, да? – оживился психиатр, вызвав неодобрительную гримасу уже у Мишки. – Голоса, мысли ваших… родителей?
