Три Л полностью

– Говорили, не мне, а просто в лаборатории, я запомнил. – Мальчик взглянул на него невероятно взрослыми глазами. – На нас отрабатывали методику, втайне от твоего отца. Ему говорили, что всё проверяют на компьютерных моделях, а на самом деле делали нас. Сначала линию Пуанкаре, потом Ньютонов, затем Дираков, Менделеевых, и нас, Шрёдингеров. Они планировали вообще мозг без тела создать, но ещё не знали, как обмениваться с ним информацией, вот и решили сначала сделать мозги с ма-аленькими телами, чтобы мы могли хотя бы видеть и говорить. И под нас зрительную систему ввода информации в компьютер придумали. Говорят, она теперь во всех больницах для паралитиков используется. А так нам тела не нужны были. Ну и записали в нас то, что умели лучшие учёные. В каждого сразу по несколько профессий, чтобы хоть одна сработала. А психологически нас не развивали. Если бы не Лена, мы бы там, наверное, с ума сошли. Лежишь, экран перед глазами, формулы, чертежи, никто не поговорит с тобой, только задания дают и за невыполнение наказывают, током. Мы – оборудование. А тебя делали по-другому, ты – идеальный образец, пример всех их технологий. В тебя очень много всего вкладывали, и эксперимент на три года запланировали. Нас-то за несколько месяцев минимуму научили, только чтобы работать смогли. И хотели уже отбраковывать, когда Лена пришла. Но оказалось, что когда мозги в теле, они лучше работают, если тело развивать. Потому Лену и держали, а что она с нами подружилась, им всё равно было. А она нас учить стала, пока массаж делала. Тошка тогда первый её «мамой Леной» назвал. Мы же не знали, что такое «мама», думали, что так любую девушку или женщину называть надо, если она добрая. Потом привыкли. Но она нам не мама, а друг. И мы теперь уже не маленькие. Знаешь, говорят, мы и ходить сами сможем, и даже бегать. И работать так, как сами захотим. Мы решили: сделаем проект одного корабля, так, как все мы хотели, а потом уйдём из науки. Я книжки детские писать хочу, Анри игрушки нравятся, Митя ещё не решил, чем займётся. Может, потом передумаем, но наука нам надоела! Мы жить хотим, просто жить. Жалко, что мы не будем совсем людьми.

– Почему? – Лёшка слушал, поражаясь тому, насколько Шери взрослее и в то же время непосредственнее, чем он, насколько открыт миру. – Почему вы не будете людьми? Вы уже люди, с самого начала.

– Нет. – Мальчишка качнул головой, в короткой щёточке волос блеснули солнечные искорки. – Нас ведь делали мозгами, мы стерильны, даже органов таких нет, одна видимость: за мальчиками-лежачка́ми ухаживать проще. Ну и генетика, конечно, её-то менять нельзя.

– А характеры? Вы любому мужчине фору дадите!

– Так это не совсем то. Характер, генетика, внешние признаки – это ещё не всё… Миша, привет! Дядя Витя, ты уже пообедал? Значит, можно гулять, да?!

Боль в голосе Шери исчезла, теперь в нём звенели еле сдерживаемый смех и радость от предстоящего чуда.

Лёшка помог Шери вывести кресло в коридор, вошёл в большой лифт, улыбаясь про себя от предвкушения радости ребят, потом толкнул дверь в парк. Мишка протянул детям защитные очки: глаза мальчишек, всю жизнь провёдших в подвале, к тому же всего неделю назад перенёсших операции по коррекции зрения, ещё не привыкли к солнечному свету. Все трое, забывая дышать, замерли, глядя на великолепие красок и бескрайность чистого неба над головой. Лёшка думал, что они станут кричать от восторга, но они молчали, только медленно ехали по дорожке, то запрокидывая головы вверх, то всматриваясь в цветы на клумбах, и иногда обменивались одним им понятными жестами. Лёшка вспомнил такой же день три года назад, когда он, совсем ещё ребёнок, в первый раз вышел в парк, не веря, что всё это может существовать в действительности, что это не сон – деревья, травы, гуденье пролетевшего жука, свежий ветерок. А ведь он к тому времени уже довольно много гулял в крытом парке на крыше центра.

Лёшка отошёл к кустам, краем глаза замечая, как мальчишки поднимают на ладонях игрушки погибших братьев, и сжал зубы от накатившей боли. Почему то, что должно быть обязательным, что жизненно необходимо для каждого человека, недоступно столь многим? Почему кто-то живёт, запертый в четырёх стенах, лишённый почти всего? Почему любая мелочь становится для них недостижимой мечтой? Кто считает: «этот достоин полноценной жизни, а этот – всего лишь абстракция, винтик, строчка в балансе, которую можно заменить на другую, а то и вычеркнуть, если того потребуют политика, выгода, религия»?

– Тебе опять плохо? – раздался тихий голос Мишки. – Я надеялся, что всё прошло ещё весной.

– Думаю о них. – Лёшка кивнул на застывшие у старого клёна креслица мальчишек. – Шери сегодня сказал, что они не смогут быть полностью людьми, их слишком искалечили.

– Смогут. – Мишка встал рядом. – Они скоро бегать будут. Им ведь этого никогда не разрешали, а теперь они быстро окрепнут, нам фору дадут.

– Я о другом. Я единственный полноценный человек среди големов, остальные не просто стерильны – они только видимость мужчин и женщин.