Работали именно парни. Родионыч присылал им материалы из лабораторий центра, в основном по големам, которых оказалось очень много. Людей делали во всех шести головных отделениях. Ещё три месяца назад Лёшка, несмотря на то, что многое знал из архивов отца, думал, что главный враг – тот самый центр, то огромное здание в лесу, в котором создали его. Именно этот лесной монстр и погубил его отца. Теперь парень отчётливо понимал, что «его» центр – всего лишь часть того монстра, который раскинулся уже по всей планете и исподволь влиял на мысли людей. Древний приём, подтасовка фактов: «если вот это, что мы делаем, хорошо, то хорошо всё, что мы делаем, а критикуя нас, вы отказываетесь от всего хорошего и противостоите прогрессу». И под это «хорошо» проталкивались законы об отмене ограничений в медицинских экспериментах, шла пропаганда «новой морали» взамен «устаревшей». И создавались големы, учитывавшие вкусы состоятельных заказчиков. Такие вкусы, которые, скажи о них открыто, привели бы заказчиков к пожизненному заключению как минимум за педофилию.
Изучая новые документы, парни по полдня сидели за экранами, выходя к обеду больными от просмотренных документов и видеозаписей. Но говорить с кем-то они не могли. Не потому что это запрещалось, а чтобы не волновать едва начавших приходить в себя ребят и слишком впечатлительную тётю Аню. Мать Мишки опекала всех: не только парней, мальчишек и Лену, но и бойцов охраны, и даже настырных белок. Как сказал осмелевший на воле Митя: «Тётя Аня – всехняя мама».
Все радовались лесной воле, лишь Лена всё так же лежала, не имея возможности ни двинуться, ни снять повязку: врачи решили, что глазам лучше подольше побыть в полной темноте. Единственное, что было ей доступно – разговор. Девушка общалась с остальными или с помощью микрофона, или вживую. По вечерам у неё собирались все, то читая вслух, то просто разговаривая.
Вскоре девушка сдружилась с Мишкой и, что очень удивило Лёшку, с Курьянычем, который ставил её и мальчишек в пример своим бойцам: «Вот что такое настоящая сила и умение бороться, учитесь, щенки!» Тренер относился к Лене с нежностью и даже некоторым трепетом, а мальчишек буквально обожал, позволяя им практически всё и втайне от врачей уча их приёмам самообороны. Впрочем, Лена об этих уроках знала, как и о многом другом: о детстве Мишки, о смерти Жаклин, о полутайных смешных происшествиях с бойцами. Только с Лёшкой она всё так же мало говорила, словно его жизнь её совсем не интересовала.
К середине сентября зарядили дожди, мальчишкам пришлось сидеть в комнатах, и теперь они осваивали премудрости вырезания лобзиком. Лёшка, просидев полдня с документами центра, ничего делать не хотел, на душе было паршиво. Парень стоял у окна, глядя на серое небо и водяную пыль – то ли дождь, то ли туман, – заполнившую лес. Лена вдруг спросила:
– Лёш, тебе тяжело было, да? Когда ты сбежал.
Он подошёл к кровати девушки, взглянул на полузакрытое повязкой лицо, и понял, что нужно рассказать всё. Он и так слишком долго молчал, а она имеет право знать, почему он тогда не помог ей, почему струсил.
Лена слушала не перебивая, спокойно, и молчала, даже когда он перестал говорить. Лёшка встал, опять отошёл к окну, осознавая, что теперь ему всё же придётся перебраться в другую комнату.
– Лёш, дай руку. – Девушка осторожно повернула вверх ладонь. – Лёш?
Он снова подошёл к ней, дотронулся до прохладных пальцев, взглянул в лицо девушки и понял, что у неё нет ни отвращения к нему, ни – чего он боялся больше всего – жалости. Лена была так же спокойна, как и после смерти детей. Это было не равнодушие, не смирение: она, как и мальчишки, не выносила этого слова. Нет, она поняла Лёшку и приняла услышанное к сведению, как учитывают старые раны. Не забывать, но именно для того, чтобы не причинить ему ненароком боли. Для неё это тоже была боль – спокойная боль всё понимающего человека. Надо перетерпеть и жить дальше.
Лёшка осторожно сжал её ладонь:
– Спасибо.
– Всё хорошо, Лёш. Ты прости, мне спать хочется. Ты иди к мальчикам.
К концу сентября Лене разрешили снять повязку с глаз и даже сидеть. Она вроде бы спокойно, но – все это чувствовали – безгранично радовалась всему, чего была лишена так долго: солнечному лучу, искрящимся в нём пылинкам, трещинкам в паркете, улыбкам друзей. И особенно – живым, весёлым лицам мальчишек.
– Ой, какие вы красивые! А волосы! Как у принцев.
– Мы не хотим стричься, а на нас уже тётя Аня и тётя Риша ругаются, – пожаловался Митя, откинув со лба русую прядку. – Говорят, мы скоро на девчонок похожи будем.
– Ничего не будете! – шутливо возмутилась Лена. – У многих народов косы были символом воинов.
– Как у индейцев, да? – Анри держал на коленях старинное издание «Битвы за Ситку». – Ты скоро в лес поедешь? А то потом холодно будет.
– Ну и что? Зимой тоже хорошо. – Девушка задумчиво улыбнулась давним воспоминаниям. – Вы ведь снег никогда не видели.
– Ничего, увидят, и ещё в снежки наиграются, – весело взглянул на ребят Виктор. – Говорят, к весне эти мо́лодцы и ходить начнут, и ты тоже.
