Однажды на уроке литературы нам раздавали проверенные сочинения, которые мы готовили дома. Литературу у нас тогда вела Елизавета Никифоровна Лисницкая – дама средних лет, с лошадиным лицом, с шиньоном, в простонародье именуемая Крца. Свою кличку она заслужила постоянным повторением междометия, которое нам слышалось как «крца». Что означало это слово и почему она его произносила, осталось загадкой. Ходили разные теории, но ни одна из них не была подтверждена. Некоторые говорили, что Крце в детстве прооперировали горло и закрепили там серебряную трубку, которую надо было именно таким образом регулярно прочищать. Другие предполагали, что она вставляла это междометие по правилам стихотворной ритмики, и пытались подсчитать количество слов между «крцами». Совсем фантастическая версия объявляла ее роботом, а «крцы» считала побочным эффектом импульсов системы питания от встроенной батареи. В защиту данной версии приводился тот факт, что Крцу никто никогда не видел едящей человеческую пищу. Она и в самом деле вела рьяную борьбу с нашими обедами. Урок литературы как раз приходился перед большой переменой, и Крцу всякий раз жутко передергивало, когда дежурные тянули руку, прося отпустить их заранее. В такие моменты учительница начинала крцать с бешеной частотой и пыталась правдами и неправдами их игнорировать. Впрочем, остановить наших бойцов в погоне за обедом было утопией, права свои они знали назубок.
Так вот, раздавала Крца сочинения и вдруг сказала: «А вот Марина, крца, Ростовцева написала два сочинения. Одно, крца, посредственное, а другое, крца, хорошее. Поэтому она получает две, крца, отметки – четыре и пять. Лена же, крца, Светлова себя домашней работой, крца, не утруждала и поэтому, крца, получает заслуженную двойку!» Я ничего не могла понять. А Крца выдала мне две тетрадки – одну мою, а другую Ленкину. И на обложке Ленкиной тетрадки красовалась надпись: «Ученицы 6 класса «Б» Ростовцевой Марины»! Взглянула я на Ленку, смотревшую на меня с выражением обреченности . Крца тем временем закончила раздавать работы и приступила к изложению нового материала. Я подняла руку.
– Да, Ростовцева, что ты хочешь нам сказать?
– Елизавета Никифоровна, это не я написала, честное пионерское!
– Так, крца, садись и не мешай другим слушать новую тему.
Я заткнулась и уселась на свое место. «Ну, Ленка, ты даешь, это даже рассеянный с улицы Бассейной не сделает – подписать свое сочинение чужим именем!» – подумалось. Злость опять у меня в душе поднялась – злость и ненависть к бестолковой Крце и к чудовищной несправедливости того, что вновь происходило с Ленкой. Я открыла тетрадь – и оказалось, именно Ленкино сочинение на пятерку написано было! Тут у меня в сознании блеснуло – почерк! Это не мой почерк, можно же сличить с другими ее работами. Зародился слабый росток надежды. Но он сник и подох на перемене, когда я попыталась еще раз объяснить все Крце. «Елизавета Никифоровна, вы почерк посмотрите, это же не мой!» – пролепетала я. Крца жестко взглянула на меня, и возникло противное чувство беспомощности. «Я высоко ценю, крца, твое желание помочь подруге, Ростовцева, но в другой раз будь поаккуратнее в мелочах, если желаешь кого-то обмануть!» – заявила Крца, взяла журнал со стола и с непреклонной уверенностью в своей правоте ушла в учительскую делиться впечатлениями с коллегами.
«Ленка, как же ты?» – задала я ненужный вопрос. Подруга пожала плечами, и я знала, что она имела в виду, безысходность давно пустила корни в ее душе. Почему только я видела Ленку с лучшей стороны? Я-то знала, какая она умная и сердечная. Увидит на улице малыша, который плачет, – обязательно подойдет, утешит его, спросит, что случилось. От меня такого было не дождаться.
К содержанию
* * *
Помню, как мне впервые пришлось столкнуться с грудным ребенком. У родителей и Черкизовых был какой-то совместный сабантуй, а я валяла дурака дома. Тут пришел папаша Черкизов уже порядком навеселе, что я сразу унюхала, и вручил мне какой-то сверток. В свертке оказался Черкизовский младенец Верочка. «На, посиди с ней немного, а то мы ее разбудим!» – сказал Черкизов. И ушел. Я держала сверток, глядела на младенца – и абсолютно никаких нежных чувств к нему не испытывала. Только одна мысль в голове вертелась: «Тяжело». А Верочка еще ка-а-к напрудит – мокро стало. Я ее на диван положила, а она давай пищать, да все громче и громче. Что делать? Тут, слава богу, папаша Черкизов опять пришел, услышал писк через межэтажное перекрытие, слава советской звукоизоляции. Обнаружил лужу на диване, зачем-то вытащил утюг (спьяну, что ли?) и принялся ее наглаживать. Пятно так и осталось навсегда. Ну, хоть сверток Черкизов от меня утащил, спасибо, тот уже к тому моменту прилично вопил.
