– Если для того, чтобы увидеться с миледи, – холодно сказал Атос, – то совершенно бесполезно, потому что вы её не найдёте.
– Что же с нею сталось? – с живостью спросил Рошфор.
– Возвращайтесь в лагерь – и там всё узнаете.
Рошфор на минуту задумался, а затем, так как они были только на расстоянии однодневного переезда от Сюржера, куда кардинал должен был выехать навстречу королю, то он решил последовать совету Атоса и вернуться вместе с ними. К тому же это возвращение давало ему и то преимущество, что он лично мог наблюдать за своим пленником.
Все снова пустились в путь.
На следующий день, в три часа пополудни, приехали в Сюржер. Кардинал поджидал там Людовика XIII. Министр и король обменялись многочисленными любезностями, поздравили друг друга со счастливым случаем, освободившим Францию от убеждённого врага, поднимавшего против неё всю Европу. После этого кардинал, предупреждённый Рошфором о том, что д’Артаньян арестован, и желавший поскорее увидеть его, простился с королём, пригласив его на следующий день взглянуть на окончательно достроенную дамбу.
Возвратившись вечером в свою ставку у моста де Ла-Пьер, кардинал увидел у дверей своего дома д’Артаньяна без шпаги и с ним трёх вооружённых мушкетёров.
На этот раз, чувствуя свою силу, он сурово взглянул на них и сделал знак д’Артаньяну следовать за собой.
Д’Артаньян повиновался.
– Мы подождём тебя, д’Артаньян, – сказал Атос достаточно громко, чтобы кардинал услышал его.
Его высокопреосвященство нахмурил брови, на минуту остановился, но затем продолжал путь, не сказав ни слова.
Д’Артаньян последовал вслед за кардиналом в дом, а на страже за дверью остались его друзья.
Его высокопреосвященство прошёл в комнату, служившую ему кабинетом, и подал знак Рошфору ввести к нему молодого мушкетёра. Рошфор исполнил приказание и удалился.
Д’Артаньян остался наедине с кардиналом. Это было его второе свидание с Ришелье, и, как он признавался впоследствии, он был твёрдо убеждён в том, что оно окажется последним.
Ришелье остался стоять, опёршись о камин. Небольшой стол отделял его от д’Артаньяна.
– Милостивый государь, – начал кардинал, – вы арестованы по моему приказанию.
– Мне сказали это, ваше высокопреосвященство.
– А знаете ли вы за что?
– Нет, монсеньор, потому что единственная вещь, за которую я мог бы быть арестован, ещё неизвестна вашему высокопреосвященству.
Ришелье пристально посмотрел на молодого человека.
– И что это значит?
– Если монсеньору угодно будет назвать мне прежде преступления, в которых меня обвиняют, то я расскажу затем о делах, которые я действительно совершил.
– Вас обвиняют в таких преступлениях, за которые платились своей головой люди познатнее вас, милостивый государь!
– В каких же, монсеньор? – спросил д’Артаньян с таким спокойствием, которое удивило самого кардинала.
– Вас обвиняют в том, что вы переписывались с врагами государства, вас обвиняют в том, что вы выведывали государственные тайны, вас обвиняют в намерении расстроить планы вашего военного начальства.
– Но кто меня обвиняет в этом, монсеньор? – спросил д’Артаньян, который догадывался, что эти обвинения исходят от миледи. – Женщина, заклеймённая государственным правосудием, женщина, вышедшая замуж во Франции и вторично в Англии, женщина, отравившая своего второго мужа и пытавшаяся отравить меня самого?!
– Что вы рассказываете! – вскричал удивлённый кардинал. – О какой женщине вы говорите?
– О леди Винтер, – ответил д’Артаньян, – да, о леди Винтер, преступления которой были, несомненно, неизвестны его высокопреосвященству, когда оно почтило её своим доверием.
– Если леди Винтер совершила все преступления, о которых вы говорите, милостивый государь, то она будет наказана.
– Она уже наказана, ваше высокопреосвященство.
– А кто же наказал её?
– Мы.
– Она в тюрьме?
– Она умерла.
– Умерла, – повторил кардинал, не веря ушам своим, – умерла! Вы, кажется, сказали, что она умерла?
– Трижды пыталась она убить меня, и я простил ей. Но она отравила женщину, которую я любил. Тогда мы, я вместе с моими друзьями, схватили её, судили и приговорили к смерти.
Д’Артаньян рассказал об отравлении мадам Бонасье в монастыре кармелиток, о суде в уединённом домике и о казни на берегу Лиса.
Кардинал умел владеть собой, но даже он вздрогнул.
Вдруг, точно под влиянием какой-то потаённой мысли, лицо кардинала, бывшее до сих пор мрачным, мало-помалу прояснилось и сделалось совершенно спокойным.
– Итак, – сказал кардинал голосом, кротость которого представляла резкий контраст с суровостью его слов, – вы взяли на себя обязанность судей, не подумав о том, что те, кто не имеет полномочия наказывать и кто тем не менее наказывает, – убийцы.
– Монсеньор, клянусь вам, что я ни на одну минуту не имел намерения защищаться перед вами. Я готов подвергнуться наказанию, которое вашему высокопреосвященству угодно будет наложить на меня. Я вовсе не так дорожу жизнью, чтобы бояться смерти.
– Да, я знаю, вы человек храброго сердца, – сказал кардинал почти ласковым голосом, – поэтому я могу вам сказать заранее, что вас будут судить и даже приговорят к наказанию.
