| "Silence!" then exclaimed another stern voice which Milady recognized as that of Felton. | - Молчать! - сурово приказал кто-то, и миледи узнала голос Фельтона. |
| "What are you meddling with, stupid? | - Чего вы суетесь не в свое дело, наглец? |
| Did anybody order you to prevent that woman from singing? | Разве вам было приказано, чтобы вы мешали этой женщине петь? |
| No. You were told to guard her-to fire at her if she attempted to fly. | Нет, вам велели стеречь ее и стрелять, если она затеет побег. |
| Guard her! If she flies, kill her; but don't exceed your orders." | Стерегите ее; если она надумает бежать, убейте ее, но не отступайте от данного вам приказа! |
| An expression of unspeakable joy lightened the countenance of Milady; but this expression was fleeting as the reflection of lightning. Without appearing to have heard the dialogue, of which she had not lost a word, she began again, giving to her voice all the charm, all the power, all the seduction the demon had bestowed upon it: | Выражение неописуемой радости, мгновенное, как вспышка молнии, озарило лицо миледи, и, точно не слыша этого разговора, из которого она не упустила ни одного слова, пленница тотчас снова запела, придавая своему голосу всю полноту звука, все обаяние и всю чарующую прелесть, какой наделил его дьявол: |
| "For all my tears, my cares, | Для горьких слез, для трудной битвы, |
| My exile, and my chains, | Для заточенья и цепей |
| I have my youth, my prayers, | Есть молодость, есть жар молитвы, |
| And God, who counts my pains." | Ведущей счет дням и ночам скорбей. |
| Her voice, of immense power and sublime expression, gave to the rude, unpolished poetry of these psalms a magic and an effect which the most exalted Puritans rarely found in the songs of their brethren, and which they were forced to ornament with all the resources of their imagination. | Голос миледи, на редкость полнозвучный и проникнутый страстным воодушевлением, придавал грубоватым, неуклюжим стихам псалма магическую силу и такую выразительность, какую самые восторженные пуритане редко находили в пении своих братьев, хотя они и украшали его всем пылом своего воображения. |
| Felton believed he heard the singing of the angel who consoled the three Hebrews in the furnace. | Фельтону казалось, что он слышит пение ангела, утешающего трех еврейских отроков в печи огненной. |
| Milady continued: | Миледи продолжала: |
| "One day our doors will ope, With God come our desire; And if betrays that hope, To death we can aspire." | Но избавленья час настанет Для нас, о всеблагой творец! И если воля нас обманет, То не обманут смерть и праведный венец. |
| This verse, into which the terrible enchantress threw her whole soul, completed the trouble which had seized the heart of the young officer. He opened the door quickly; and Milady saw him appear, pale as usual, but with his eye inflamed and almost wild. | Этот стих, в который неотразимая очаровательница постаралась вложить всю душу, довершил смятение в сердце молодого офицера; он резким движением распахнул дверь и предстал перед миледи, бледный, как всегда, но с горящими, блуждающими глазами. |
| "Why do you sing thus, and with such a voice?" said he. | - Зачем вы так поете, - проговорил он, - и таким голосом? |
| "Your pardon, sir," said Milady, with mildness. "I forgot that my songs are out of place in this castle. | - Простите, - кротко ответила миледи, - я забыла, что мои песнопения неуместны в этом доме. |
