С Константином Андреевичем Сомовым Кустодиев сдружился недавно, восхищался его тонким точным рисунком, даже учился ему. И любил смотреть, как тот буквально часами сидит над какой-нибудь одной линией. За это время можно сделать десяток этюдов, но… постепенно Борис Михайлович понял и сам стал испытывать удовольствие от такого тщательного рисунка. И когда глядели на «окончательный рисунок Сомова, на ту самую „линию“, наконец удовлетворившую художника, то становилось совестно за свои совершенно лишние, сравнительно с ней, работы. В этакой линии, в таком крошечном кусочке, нарисованном Сомовым, было больше истинного художества, нежели в сотнях очень ловких и очень блестящих картин» (А. Бенуа).
Сомов был маг линии.
Мстислав Валерьянович Добужинский и его жена чаще всех бывали в доме Кустодиевых. Он был поэтом Петербурга, передавал стильную его красоту и фантастику городских окраин. Камни его «дышали», в тишине воскресало прошлое. «Красоту, — говорил он, — создает только Бог или художник, ее следует запечатлевать».
Вкусы друзей во многом сходились. Они вместе бывали на выставках авангардистов, и это, мягко говоря, не радовало.
Быть может, так, подсознательно, они оберегали русское искусство, ведь оба они знали, что Блок, любимый их поэт, говорил о России: «Россия — молодая страна, и культура ее — синтетическая культура… Так же, как неразлучимы в России живопись, музыка, проза, поэзия, неотлучимы от них и друг от друга — философия, религия, общественность, даже — политика. Вместе они и образуют мощный поток, который несет на себе драгоценную ношу национальной культуры. Слово и идея становятся краской и зданием…»
Произведения же авангардистов были лишены и национальности, и синтеза.
…Однажды Добужинский шел по набережной вдоль Адмиралтейства. У него было чисто выбритое лицо, строгий и четкий профиль римского патриция. Глаза скользили по стройным линиям силуэтов петербургской набережной.
Он шел к Кустодиевым. Что-то притягивало этих, казалось, противоположных людей. Один — истинный петербуржец, другой влюблен в провинцию. Один по-европейски сдержан, изящен, другой по-российски непосредственный и молодцеватый, оба либерально настроены. Их объединяли поиски своего места в бурной художественной жизни начала XX века, умение сохранить независимость. Наконец, они просто питали друг к другу симпатии, дружны были их жены, дети, и жили они неподалеку.
Борис Михайлович сидел на диване в широкой домашней куртке. С двух сторон примостились дети — Кирилл и Ирина. Они только что вернулись с гулянья. Отец делал быстрые зарисовки увиденного, дети с увлечением комментировали:
— Один богач в кабриолете едет, другой — в ландо, а этот — в настоящем автомобиле…
Юлия Евстафьевна, все такая же тонкая, изящная, как в девичестве, с улыбкой смотрела на них и думала: каким чудесным отцом оказался ее муж, как легко и охотно находит он общий язык с детьми. Уже пролетело семь лет, как они поженились. Работа, заказы, дети, поездки за границу…
Резкий звонок в прихожей вывел ее из задумчивости. Юлия Евстафьевна поспешила к двери, но там уже горничная стояла в проеме и Добужинский вытирал ноги.
— Здравствуйте, Мстислав Валерьянович, здравствуйте! Очень рада…
Поцеловав руку хозяйке, гость открыл дверь в комнату, пропуская Юлию Евстафьевну.
— Клоун, клоун, клоун! — хлопала в ладоши Ирина. — А где у него пампушечка на колпаке? Ты забыл, папочка, нарисовать…
Увидев Добужинского, Кустодиев приветливо кивнул гостю. Вставая, положил перед детьми по чистому листу бумаги, сказал:
— А теперь вы сами нарисуете что-нибудь из того, что видели: французскую борьбу, дядю Ваню — зазывалу, катанье на роликах в скейтингринге — и марш в детскую!
— Можно я нарисую улана? — четко выговаривая слова, спросил Кирилл.
— Можно!..
Кустодиев, обняв Добужинского, повел его в свою мастерскую.
Между ними сразу начался тот профессиональный разговор, который возникает среди художников: о последних выставках, о новых работах товарищей. Оказалось, что Добужинский только что был на выставке авангардистов. Покачивая носком начищенного узкого ботинка, он говорил:
— Новое не может рождаться без всяких корней в прошлом, без преемственности… Но скажи мне, какие традиции они продолжают?
Кустодиева сегодня ничто не могло вывести из благодушного настроения. Путешествуя по Европе, он насмотрелся на такое количество выставок, течений, различных «измов», что эта маленькая выставка не казалась ему событием. Отвечал Мстиславу Валерьяновичу смеясь, шутливо:
— Кто породил их, говоришь? Может быть, их сам Господь Бог послал нам перед великими событиями?.. Не шути, ведь двадцатый век: тут тебе и телеграф, и электричество. И аэропланы вон летают.
— Нет, я всерьез!
В глазах Кустодиева появилась лукавинка. Из карих они стали золотистыми. Он по-мальчишески прищелкнул пальцами.
